Глава V. Финал

Тот час настал, когда даже самые твердые сердца содрогнулись, а самые крепкие руки опустили оружие. Прорыв, о котором так долго шептались в гостиных и на военных советах, о котором Лэйн знала с той самой минуты, как впервые увидела трещину в мире, — свершился. Твари, те, что приходили из-за грани, те, у кого нет имен ни на одном человеческом языке, хлынули к городам, и империя, великая, несокрушимая, стояла на краю гибели. Каин пришел к ней в ночь, когда пал первый город на севере. Он не стучался, не ждал у порога — возник в ее кабинете, как возникал всегда, когда нужен был больше всего, и сказал то, что знал давно, но молчал, надеясь найти иной путь. Единственный способ закрыть грань навсегда — ритуал. Древний, страшный, написанный на языке, который помнили только он и те, кто ушел до него. И Лэйн — ключ. Ее кровь, ее жизнь, ее связь с этим миром. Она всегда была ключом. С того самого дня, как родилась в этом теле, с того самого мига, как душа ее перешагнула из той, первой жизни, где она умерла у него на руках, в эту, где ей суждено было стать императрицей. — Ты знала, — сказал он, и это был не вопрос. — Чувствовала, — ответила она, и голос ее, обычно твердый, как сталь, прозвучал тихо, почти по-детски. — Всегда чувствовала. Она не спросила, умрет ли. Не спросила, будет ли больно. Не спросила, успеет ли попрощаться. Она только посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом, и в этом взгляде было все, что она не могла сказать словами, потому что не знала, как назвать то, что между ними. А может быть, знала, но боялась. — Ты будешь рядом? — спросила она. — Всегда, — ответил он. *** Битва за грань длилась трое суток. Трое суток земля дрожала под ногами, небо заволокло пеплом, и солнце, если и всходило, то не было видно за тучами, что сгустились над полем, где решалась судьба империи. Солдаты, те, кого отобрал Ян, кого учили видеть незримое и не бояться, стояли стеной, и каждый раз, когда твари прорывались, они встречали их штыками и серебряными пулями, заговоренными клинками и тем особым, отчаянным мужеством, которое не купить ни за какие деньги. Ян сражался как одержимый. Он был везде — там, где редели ряды, он поднимал солдат в атаку; там, где падал офицер, он занимал его место; там, где Лэйн, стоящая в центре ритуала, читала слова на древнем языке, он прикрывал ее своим телом, потому что каждая тварь, прорывавшаяся сквозь строй, рвалась к ней. Его мундир, парадный, с золотым шитьем, в котором он был на балу всего несколько дней назад, почернел от крови — своей и чужой. Шрам на щеке горел багровым, и в этом багровом свечении было что-то страшное, древнее, то, что он носил в себе с той войны на севере, где потерял половину полка, но не отступил. Каин был рядом. Не с солдатами — с ними были Ян и его люди. Каин был там, где тварей становилось слишком много, где свет, которым он сжигал их, уже не успевал, где из истончившейся грани лезло такое, чему нет имени ни на человеческом, ни на ангельском языках. Его крылья, когда-то белые, как снег, каким он был до падения, теперь стали серыми от пепла. Он раскрывал их во всю ширь, закрывая собой тех, кто стоял за ним, и свет, исходивший от них, был уже не тем, ярким и слепящим, каким он сжигал врагов в первой жизни. Он был тусклым, усталым, как вечерняя заря, но он горел, и твари шарахались от него, потому что даже падший свет для них был смертелен. Лэйн стояла в центре круга, вычерченного ее собственной кровью на промерзлой земле. Платье ее, серебристое, в котором она была на балу, теперь висело клочьями, волосы растрепались, и ветер, пропитанный гарью и смертью, трепал их, бросая на лицо, бледное, сосредоточенное. Она читала. Слова древние, тяжелые, складывались в строки, которые он учил ее той ночью, когда она впервые положила голову ему на плечо и уснула, доверившись ему так, как не доверялась никому. Она почти закончила. Еще немного. Еще несколько строк. Грань пульсировала, сжималась, твари отступали, чувствуя, что их выходу скоро придет конец. Но времени не было. Ян понял это первым — тем особым, солдатским чутьем, которое не раз спасало его и его людей. Тварь, которую они не заметили, вырвалась сбоку, из того места, где грани истончились сильнее всего, где даже его солдаты, израненные, уставшие, не успели закрыть проход. Она была огромной, слепой, с пастью, полной рядов зубов, и неслась прямо на Лэйн, которая стояла с закрытыми глазами, читая последние строки Книги. Ян заслонил ее. Он не крикнул, не позвал на помощь, не попытался отстреливаться издали. Он просто шагнул. Один шаг — и оказался между ней и пастью, полной зубов. Удар пришелся в спину. Когти пробили мундир, пробили кожу, пробили кости, и Ян, падая на колени, почувствовал, как что-то горячее, живое, уходит из него, вытекает на снег, оставляя пустоту, холод, тишину. Он упал, но успел выстрелить — из последнего револьвера, из последнего заряда, прямо в разверстую пасть твари. Она замерла, зашаталась, словно не веря, что этот маленький, слабый человек мог ее убить, и рухнула рядом с ним, обдав его смрадным, горячим дыханием. Каин обернулся на звук. И замер. Время, которое для него всегда текло иначе, чем для людей, остановилось. Он видел, как Ян лежит на снегу, и кровь из него вытекает так быстро, что даже он, видевший смерть бесчисленное множество раз, понял: это конец. Это не рана, от которой можно залечить, не удар, от которого можно оправиться. Это та самая черта, за которой нет возврата. Даже для него, ангела, падшего, но все еще обладающего силой, которой нет у смертных. — Нет, — выдохнул Каин, подбегая, опускаясь на колени рядом с генералом, чье лицо уже начало белеть, терять краски, становиться тем, чем становятся лица умирающих. — Нет, Ян, ты не… — Она… — Ян с трудом глотал воздух, и каждый вдох давался ему с болью, с хрипом, с тем особым, страшным звуком, который издают люди, когда легкие наполняются кровью. — Она еще не закончила. Ей нужно время. Защити ее. — Я защищу, — Каин взял его за руку, ту самую, в которой Ян держал револьвер, и револьвер был пуст, и рука была холодна. — Но ты… ты держись, слышишь? Я не дам тебе умереть. — Я уже все, — Ян попытался улыбнуться, и в этой улыбке, кривой, кровавой, было столько от того молодого поручика, который шесть лет назад впервые увидел ее у пруда и понял, что жизнь его кончилась и началась заново в одном этом взгляде. — Знаешь… я ведь всегда тебя ненавидел. За то, как она на тебя смотрела. Как будто ты… как будто ты был ей нужнее воздуха. А теперь… — он запнулся, кашлянул, и кровь брызнула на подбородок, на шею, на снег. — Теперь ты единственный, кому я могу ее доверить. Ты, которого я ненавидел. Ты, который… который, наверное, любишь ее дольше, чем я живу. — Ян, — Каин сжал его руку, и в этом сжатии было столько отчаяния, сколько он не чувствовал даже тогда, когда она умерла у него на руках в первый раз. — Не говори так. Ты еще… — Сделай так, чтобы она жила, — перебил его Ян, и голос его, слабеющий, умирающий, вдруг стал твердым, как сталь, как та сталь, из которой были сделаны его шпага и его сердце. — Поклянись. Чем хочешь. Своими крыльями. Своей вечностью. Поклянись, что она выживет. Каин смотрел в его зеленые глаза. Те самые, в которых отражалась лесная глубина, в которых он видел себя, когда они стояли в саду под падающим снегом и говорили о том, что не могут сказать ей. Теперь эти глаза стекленели. Свет в них угасал, как угасает свеча, когда догорает фитиль, как угасает звезда, когда приходит ее срок. Но в них, в этом последнем, умирающем свете, была такая сила, такая любовь, такая готовность отдать все, что есть, за ту, кто стояла в нескольких шагах и читала последние строки Книги, что Каин, древний, уставший, падший, почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Что-то, что он считал давно умершим. Что-то, что не имело права воскресать. — Клянусь, — сказал он. Просто. Без пафоса. Без тех древних формул, которые он знал наизусть. Потому что эта клятва была сильнее любых слов. Сильнее его крыльев. Сильнее его вечности. Сильнее всего, что у него было. Ян выдохнул. В последний раз. Легко, свободно, как выдыхают люди, которые наконец сбросили тяжелую ношу. И затих. Глаза его, зеленые, прекрасные, остались открытыми, но свет в них погас. Он смотрел туда, где стояла она, и даже в смерти, казалось, не мог отвести от нее взгляда. Каин закрыл ему глаза. Сделал это медленно, бережно, как закрывают очи усопшему, которого жаль отпускать. Ладонь его, коснувшаяся век генерала, дрожала — впервые за двести лет, за тысячу, за всё время его долгого, бесконечного существования. Он не знал, почему дрожит. Может быть, от холода, пронизывающего это поле до самых костей. Может быть, от того, что только что принял клятву, которую не в силах нарушить даже он, падший ангел, чье слово было тверже стали. А может быть, оттого, что впервые за все эти века ему было жаль. Жаль этого человека, что лежал теперь на снегу с развороченной спиной и тихой улыбкой на побелевших губах, потому что успел. Успел сделать главное. Успел заслонить ее. Успел сказать то, что молчал шесть долгих лет, — и сказать это не словами, а собственной жизнью, истекшей на морозе. Он поднялся. Колени его хрустнули — не суставами, ибо у ангелов нет суставов в человеческом понимании, а чем-то иным, тем, что было в нем ангельским, древним, нечеловеческим, тем, что ныло и болело после трех суток беспрерывной битвы. Он обернулся, и взгляд его, темный, бездонный, упал на нее. Лэйн стояла на коленях в центре круга, вычерченного ее собственной кровью на промерзлой, истоптанной земле. Платье ее, серебристое, то самое, в котором она была на балу — когда это было? вечность назад, в другой жизни, — теперь висело клочьями, открывая плечи, тонкие, хрупкие, удивительно нежные для той, кто держал в железной руке величайшую империю мира. Волосы, светлые, почти белые, рассыпались по спине и плечам, и в них запутались снежинки, не тающие, потому что ветер, казалось, замер вместе с битвой. Лицо ее было бледно, губы шевелились, произнося слова на древнем, забытом языке, который он сам когда-то научил ее — в той, первой жизни, в яблоневом саду, где она смеялась и говорила, что с ним ей ничего не страшно. Она почти закончила. Последние строки Книги, той самой, что была старше империй, старше богов, старше даже его, складывались в слова, которые должны были захлопнуть грань навсегда. Грань пульсировала. Прямо перед ней, в нескольких саженях, зияла та самая трещина в мире, которую он учил ее видеть. Теперь она была не трещиной — разверстой пастью, из которой лезли твари, одна страшнее другой, и Каин сжигал их светом, тем самым светом, что когда-то был его сутью, а теперь стал лишь бледным отблеском того, чем он был до падения. Твари отступали. Их становилось меньше. Грань сжималась, словно рана, что начинает затягиваться, но для этого нужно было время. Еще минута. Всего минута. И все закончится. Люди будут спасены. Империя устоит. А он, Каин, наконец выполнит то, ради чего пришел в этот мир двести лет назад, — не ради искупления, не ради возвращения домой, а ради нее. Ради той, чья душа дважды становилась его судьбой и его проклятием. Он бросился к ней. Круги, вычерченные на снегу, горели слабым, мерцающим светом, и он перешагивал через них, не чувствуя жжения, потому что все, что могло жечь, уже выгорело в нем за эти трое суток. Он был в нескольких шагах, когда земля под Лэйн разверзлась. Это была не тварь. Твари отступали, их больше не было в этом круге. Это была сама грань, которая не хотела закрываться. Которая чувствовала, что сейчас ее запечатают навсегда, и в последней, отчаянной судороге выбросила наружу то, что копила в себе веками. Щуп — тонкий, как игла, черный, как сама смерть, как та пустота, что была до сотворения мира. Он вырвался из-под земли, прямо у ног Лэйн, и вошел ей в грудь. Она даже не вскрикнула. Только губы ее, шептавшие последние слова, замерли на полуслове. Она пошатнулась, и тело ее, такое легкое, такое хрупкое, начало заваливаться набок, как падает срезанный цветок, как падают те, кого уже не удержать в этом мире. Каин подхватил ее в полуметре от земли. Упал на колени вместе с ней, прижимая к груди, чувствуя, как она холодеет, как уходит, утекает сквозь его руки, как та, в первый раз, двести лет назад, когда он держал ее, истекающую кровью, и не мог ничего сделать. Он прижимал ее к себе, и пальцы его, тонкие, белые, вжимались в ее плечи, в ее спину, в ее разорванное платье, будто он мог удержать ее силой, будто любовь, которая длилась дольше, чем существуют империи, могла победить смерть. — Лэйн! — голос его, обычно тихий, с хрипотцой, сорвался на крик. — Лэйн, смотри на меня! Она смотрела. Глаза ее, серые, с той самой сталью, что он полюбил когда-то в другой жизни, были открыты. В них не было страха. Только удивление — чистое, детское, такое же, как в тот раз, сотни лет назад, когда она умирала у него на руках в первый раз и шептала: «Каин, как странно... я думала, умирать страшно». Тогда он не смог ее спасти. Он пал, проклял небеса, отдал все, что имел, но смерть оказалась сильнее. Теперь она смотрела на него так же, и в этом взгляде было что-то, отчего его древнее, уставшее сердце сжалось так, что, казалось, лопнет, разорвет грудь, и он умрет раньше, чем она. — Ты обещал... — прошептала она, и губы ее, бледные, почти прозрачные, дрогнули в слабой, виноватой улыбке. — Ты обещал Яну... — Замолчи, — он сказал это грубее, чем хотел, и в голосе его, впервые за тысячелетия, звучала паника. Та самая, человеческая, которую он презирал в смертных, когда они теряли тех, кого любили. Теперь он понимал. Теперь он был таким же. — Ты не умрешь. Я не позволю. — Каин... — она подняла руку, и это движение, такое медленное, такое тяжелое, стоило ей последних сил. Ее пальцы, холодные, как лед, коснулись его лица. Провели по скуле, по губам, по тому месту, где когда-то, в той, другой жизни, он улыбался ей, а она говорила, что его улыбка — светлее всех звезд. — Я рада, что ты был моим любимым в прошлом. Даже если это неправильно. Даже если это грех. — Ты не умрешь, — повторил он, и это было уже не обещание — заклинание, молитва, крик в пустоту, где не было Бога, которого он предал, или тот Бог был, но не слушал падших. — Я клялся. Я не могу нарушить клятву. — Ты не нарушил, — улыбнулась она, и в этой улыбке, слабой, угасающей, было столько покоя, сколько он не видел в ней никогда. Ни в этой жизни, где она носила корону и ледяную маску. Ни в той, где смеялась в яблоневом саду. — Ты сделал все. Просто... просто иногда даже ангелы не успевают. Ее рука упала. Пальцы, только что касавшиеся его лица, скользнули по щеке, по подбородку, по воротнику его черного пальто, и замерли на груди, там, где когда-то, в другой жизни, билось его сердце. Сейчас оно билось. Билось так, что, казалось, этот бешеный, отчаянный стук разбудит ее, вернет, заставит открыть глаза. Глаза ее остекленели. Та сталь, что он любил, тот свет, что он носил в себе двести лет, погас. Она была пуста. Холодна. Мертва. Каин сидел на снегу, прижимая ее к себе, и не мог двинуться. Ветер, стихший было, снова поднялся, заметая их снегом — ее, в разорванном платье, с распущенными волосами; его, с серыми крыльями, которые бессильно лежали на снегу, как подбитые птицы. Рядом, в нескольких шагах, лежал Ян, и рука его, застывшая в последнем движении, тянулась к ней, и в этой тяге было все, что он не сказал за шесть лет. Грань за спиной захлопнулась. Твари исчезли. Наступила тишина. Каин смотрел на ее лицо. Спокойное. Без маски. Без стали. Просто — Лэйн. Та, которую он полюбил дважды. Та, ради которой пал. Та, которую не смог спасти ни в первый раз, ни во второй. Он выполнил клятву. Люди спасены. Империя уцелеет. Грань закрыта навсегда. Но она — мертва. И Ян мертв. И он, Каин, остался один. С двумястами годами памяти, с серыми крыльями, с сердцем, которое, казалось, только что умерло вместе с ней. Он не знал, сколько просидел так. Может быть, час. Может быть, вечность. Снег падал, укрывая их всех троих белым, чистым, безмолвным саваном, и в этом снеге, в его медленном, бесконечном кружении, было что-то от той вечности, которую он потерял, когда впервые увидел ее в яблоневом саду. Он поднял голову. Небо было чистым. Грань закрылась. Люди спасены. Он выполнил свою миссию. Кроме одной. Самой главной. Он посмотрел на Лэйн. На ее лицо, такое спокойное во сне. На Яна, который даже в смерти, кажется, пытался прикрыть ее собой. Он посмотрел на них, и в глазах его, темных, бездонных, впервые за тысячелетия появилось то, что он считал давно умершим в нем. Не гнев. Не отчаяние. А тихая, страшная решимость. — Я иду к вам, — сказал он тихо. Ветер унес его слова, и солдаты, стоявшие поодаль, не расслышали. Они только видели, как ангел, который был с ними три дня, который сжигал тварей светом, который прикрывал их крыльями от смерти, наклонился и поцеловал императрицу в холодный лоб. А потом сделал то, чего ангелы не делают никогда. Он вырвал себе крылья.  *** Их нашли утром, когда первые лучи солнца, пробившись сквозь пепельную мглу, лизнули снега, окрасив их в розовый, нежный, почти невинный цвет. Бой утих, твари исчезли, грань сомкнулась с таким грохотом, что, говорят, в Петербурге звонили колокола сами собой, без звонарей, и люди крестились и шептали, что это Господь явил чудо. Они не знали, какой ценой далось это чудо. Не знали, что на поле, где еще дымилась земля и чернели пятна застывшей крови, лежат трое, и двое из них — не те, кого можно оплакать обычной панихидой. Первыми подошли солдаты. Офицер, молодой, с перевязанной рукой, шел, спотыкаясь о мерзлые комья земли, и в глазах его застыл тот особый, страшный свет, какой бывает у людей, которые видели смерть слишком близко и слишком много. Он поднял руку, останавливая своих, и они замерли в нескольких шагах, не смея подойти ближе, потому что то, что лежало перед ними, не требовало слов. Требовало молчания. Они лежали на снегу: женщина, мужчина, ангел. Женщина была в разорванном серебристом платье, и волосы ее, светлые, почти белые, рассыпались по снегу, и в этом рассыпании было что-то от тех старинных полотен, где изображают спящих царевн, которых разбудит поцелуй принца. Но принц лежал рядом, в черном, пропитанном кровью мундире, с лицом, обращенным к ней, и рука его, сильная, в шрамах, застыла в полуметре от ее руки, словно он пытался дотянуться до нее в последний миг, но не успел. Шрам на его щеке, обычно багровый, теперь был белым, как снег, и это делало его лицо молодым, почти мальчишеским, каким он был шесть лет назад, когда впервые увидел ее у пруда. Ангел лежал чуть поодаль. Его крылья, когда-то белые, а потом серые, теперь были черны от крови и пепла, и они были вывернуты так страшно, что даже старые солдаты, видавшие всякое, отводили глаза. Он упал лицом к женщине, и рука его тянулась к ней — не дотянулась всего на полвершка. На полвершка, которые отделяют жизнь от смерти, вечность от мгновения, спасение от потери. И в том, как он лежал, в том, как его пальцы, тонкие, белые, почти нечеловеческие, застыли в воздухе, было столько отчаянной, невозможной, невысказанной любви, что офицер, молодой, видавший смерть, вдруг почувствовал, как горло его сдавило, и он понял, что не сможет говорить. Не сможет командовать. Не сможет делать то, что должен делать солдат, когда находит тела своих командиров. Он только снял фуражку и перекрестился. И солдаты за ним сделали то же. И долго стояли они, глядя на трех, которые лежали на снегу, и никто не знал, что сказать, и никто не знал, кого оплакивать больше — императрицу, которая держала в руках империю и отдала за нее жизнь; генерала, который заслонил ее своим телом, как заслонял всегда; или ангела, который пришел из другой вечности и остался в этой, потому что не смог уйти, не унеся ее с собой. Когда из Петербурга приехали, чтобы забрать тела, и стали поднимать их, чтобы положить на носилки, нашли под крылом ангела лист бумаги. Он был исписан нотами, теми самыми, что пишут только те, кто слышит музыку не ушами, а чем-то другим, что глубже, древнее, чем просто слух. Нотный стан был вычерчен рукой твердой, но в изгибах линий чувствовалась та особенная, щемящая красота, которая бывает у вещей, созданных на грани жизни и смерти. В верхнем углу, тонким, почти невидимым почерком, было выведено: «Реквием падшей империи и её величеству императрице Софии-Лэйн-Августине Романовой». Ноты передали придворному капельмейстеру, старику, который помнил еще императора Бориса. Он долго смотрел на них, не веря своим глазам, потому что музыка, которая была там записана, не подчинялась законам гармонии, которые он знал. В ней были звуки, которых не должно было быть в человеческой музыке, интервалы, которые не укладывались в привычные лады, модуляции, которые не имели названия. И в то же время в ней было что-то такое, что, когда он, пробуя, пропел первые такты, слезы сами потекли из его глаз, и он понял: это не просто музыка. Это прощание. Это последнее, что ангел мог дать той, которую любил две жизни подряд. На похороны собралась вся империя, или та ее часть, что умещалась в Петербурге. Министры, сановники, генералы, офицеры, солдаты, крестьяне, которые пришли пешком за сотни верст, чтобы поклониться той, кто закрыла грань и спасла мир. Говорили, что в тот день на Неву согнало столько народа, что лед трещал под ногами, но никто не упал, никто не провалился, словно сама река хранила тех, кто пришел проститься. Их было трое. И все трое лежали в Исаакиевском соборе, который не могли согреть никакие свечи, но который казался теплым от того света, что исходил от трех гробов. Гроб императрицы был из серебра, с вензелями, с короной, с тем особым, торжественным убранством, которое полагалось по чину. Но те, кто подходил проститься, видели не императрицу. Они видели девушку, которая слишком рано научилась носить корону, которая держала империю железной рукой, но в чьем сердце всегда жила та, шестнадцатилетняя, что смеялась у пруда и кормила лебедей. В ее руках, сложенных на груди, лежало белое перо, светящееся даже в смерти, и никто не знал, откуда оно взялось, но все чувствовали, что оно — не отсюда. Гроб генерала был простым, солдатским, обитым черным сукном, и на крышке лежала его фуражка и шпага, которую он так и не вынул из ножен в последнем бою, потому что заслонял ее своим телом, а не клинком. Те, кто служил под его началом, говорили, что он был лучшим из них. Что он не боялся смерти, что он всегда шел первым, что он заслонял собой других. И что он любил. Любил так, как умеют любить только те, кто знает, что жизнь коротка, и не хочет тратить ее на пустые слова. Гроб ангела был сделан из белого дерева, без украшений, без надписей, без всего того, что полагается по человеческому обычаю. Потому что не было обычая для тех, кто не рожден, но был; не было молитв для тех, кто не знал греха, но пал; не было слов для тех, кто умирает, чтобы воскреснуть, но воскреснуть не может, потому что не хочет без той, ради кого умирал. Крылья его, сложенные вдоль тела, были белы, как первый снег, и никто не мог понять, откуда взялась эта белизна, ведь они были черны от крови, когда его нашли. Но, может быть, смерть смывает все. Даже грехи. Даже падение. И когда все собрались, и митрополит начал службу, и голоса певчих зазвучали под сводами, и свечи замерцали в тяжелом, пропитанном ладаном воздухе, капельмейстер поднял палочку, и оркестр заиграл. Это была та мелодия. Та, что нашли под крылом ангела. Та, что он написал в последние минуты своей долгой, долгой жизни, когда грань закрылась, и твари исчезли, и люди были спасены, и осталось только одно — проститься. Музыка текла, как вода. Она была печальной и светлой одновременно, и в ней слышалось то, чего нет в обычной музыке. Шум дождя над Петербургом. Треск свечей в сиреневой гостиной. Шепот Яна, который признается в любви, не надеясь на ответ. Полет белого пера, которое падает на подушку, когда ты спишь, и светится в темноте, чтобы ты знала: ты не одна. Смех девочки, кормящей лебедей, и взгляд молодого поручика, который впервые видит ее и понимает: вот она. Та, ради которой стоит жить. Та, ради которой стоит умереть. В этой музыке была вся их история. Та, которую они прожили. Та, которую они могли бы прожить, если бы судьба была милосерднее. Та, которую они все равно прожили, потому что любовь не умирает. Даже когда умирают тела. Даже когда закрываются грани. Даже когда ангелы выворачивают свои крылья, чтобы последовать за теми, кого любят. «Так звучал реквием империи падших.» Он звучал для троих, которые лежали в соборе, и для миллионов, которые выжили благодаря им. Он звучал для тех, кто помнил, и для тех, кто не знал. Он звучал для любви, которая была слишком велика для одного мира, и для смерти, которая оказалась недостаточно велика, чтобы разлучить их.