Часть 1

      Лето выдалось на удивление тихим. С победой Ордена и падением Волан-де-Морта жизнь медленно, но, верно, возвращалась в мирное русло. Для Гермионы Грейнджер, которой только-только исполнилось шестнадцать, это лето было наполнено не столько книгами, сколько неожиданной, глубокой дружбой.       После войны раскрылась ошеломляющая правда: Беллатрикс и Рудольфус Лестрейнджи на протяжении многих лет были двойными агентами Дамблдора. Их освободили, оправдали, и теперь они, вместе с Нимфадорой и выжившим Тедом Тонксом, пытались наладить жизнь под крылом Андромеды. Семья Тонкс, уцелевшая и сплочённая, стала островком шумного, любящего хаоса. Андромеда, обретшая назад и сестру, и дочь с зятем, с материнской нежностью приняла под своё крыло и Гермиону, видя в ней родственную, пытливую душу. Так юная волшебница оказалась странным, но тёплым образом вплетена в жизнь некогда грозного и мрачного семейства.       Именно в уютной, немного безалаберной гостиной особняка Тонксов, где на полках стояли фотографии Тедди, а Нимфа и Тед перебрасывались лёгкими колкостями, всё и случилось. Беллатрикс, теперь уже не пугающая Лестрендж, а просто Белла, смотрела в огонь камина, её черты, хоть и резкие, смягчились неизбывной грустью. Рудольфус сидел рядом, молча поддерживая её.       «Мы нашли новую цель, Гермиона, — тихо произнесла Беллатрикс, не отводя взгляда от пламени. — Вернее, она нашла нас. Мы много лет думали… что наша маленькая дочь погибла. Ещё младенцем. Это было наше самое большое горе, даже страшнее Азкабана».       Гермиона замерла с кружкой какао в руках. Она знала, что у них была дочь, но тему эту никогда не поднимали — слишком болезненно.       «Недавно мы узнали, что её не убили. Её… украли. И она жива. Сейчас ей должно быть шестнадцать», — голос Рудольфуса был низким и натянутым, как струна.       «И… вы хотите её найти? Чтобы… забрать?» — прошептала Гермиона.       Она не могла не думать как дочь маглов с любящими родителями. Мысль о том, что некие «настоящие» родственники могут ворваться и разорвать её мир, её ужас.       Беллатрикс обернулась к ней, и в её тёмных глазах светилась такая бездонная печаль, что у Гермионы сжалось сердце. «Забрать? — она горько улыбнулась. — Как мы можем забрать девочку, которая всю жизнь не знала нас? Заставить её надеть фамильный герб, стать «наследницей Лестрейндж»? Это было бы новым похищением».       «Тогда зачем?» — спросила Гермиона, сбитая с толку.       «Чтобы знать, — просто сказал Рудольфус. — Чтобы видеть её хотя бы украдкой. Узнать, счастлива ли она. В безопасности ли».       Беллатрикс кивнула, и её голос стал едва слышным, полным щемящей надежды и готовности к отказу. «Всё зависит от того, как к ней относятся те, кто её растил. Если они любили её, если она счастлива… — она замолчала, с трудом подбирая слова. — Тогда мы будем просить лишь о возможности знать, что она жива и ни в чём не нуждается. Письмо раз в год. Фотографию. Это уже будет больше, чем мы смеем надеяться».       В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь смехом Теда и Нимфы из соседней комнаты.       «А если… с ней плохо обращались? Если она несчастна?» — спросила Гермиона, уже почти зная ответ.       Взгляд Беллатрикс изменился. Глубинная печаль не исчезла, но её будто оттенила сталь. Не злоба, не безумие, а холодная, непоколебимая решимость матери-волчицы. «Тогда, — произнесла она чётко, и в её тоне не было места сомнениям, — мы заберём её. Любой ценой. Мы уже однажды позволили ей исчезнуть. Второго раза не будет».       Гермиона сглотнула комок в горле. Она смотрела на эту женщину, чьё имя ещё недавно наводило на неё ужас, и видела не тёмную волшебницу, а израненную, бесконечно сильную мать. Ей вдруг страстно, отчаянно захотелось, чтобы та девочка, где бы она ни была, была счастлива. Чтобы у неё были любящие родители, как у самой Гермионы. Чтобы Беллатрикс и Рудольфус получили своё письмо раз в год и могли спать спокойно.       Она не знала, почему эта история отозвалась в ней такой острой, почти физической болью. Почему мысль о чужой девочке, потерянной для своих кровных родителей, заставила её глаза наполниться слезами. Гермиона просто протянула руку через стол и накрыла ладонью тонкую, прохладную руку Беллатрикс.       «Я надеюсь, вы её найдёте, — искренне сказала она. — И я надеюсь, что ей повезло с семьёй. А если нет… — Гермиона твёрдо посмотрела ей в глаза, — тогда я помогу вам её забрать».       Беллатрикс сжала её пальцы, и в её взгляде, помимо благодарности, мелькнуло что-то ещё — странное, знакомое, будто она видела это упрямство и эту доброту где-то очень давно, в другом месте, в другом времени. Но она лишь кивнула, слишком поглощённая своими мыслями о потерянной дочери, чтобы разглядеть истину, которая была так близко. Правду, что её девочка, их девочка, уже была здесь. Сидела рядом, пила какао и всем сердцем сочувствовала их боли, даже не подозревая, что она — её причина и возможное исцеление.

***

      Гермиона стала проводить с Лестрейнджами всё больше времени. Их странная, полу-семейная близость была обжигающей и притягательной, как огонь в камине: он грел, но можно было и обжечься. За маской новой, более мягкой Беллатрикс иногда проглядывала её прежняя сущность — резкая, нетерпимая, с леденящей душу логикой.       Однажды за обедом речь зашла о Драко Малфое и его отношении к маглорождённым.       «Мальчишка — глупый фанатик, но его отец… Люциус просто эффективен, — заметил Рудольфус, методично разделывая ростбиф. — Он использует то, что работает: страх, презрение, чувство превосходства. Это инструменты, как и любые другие.»       «Это не инструменты, это ужасно!» — вспыхнула Гермиона. «Он чуть не убил Джинни с помощью дневника! Из-за его глупых предрассудков пострадали невинные люди!»       Беллатрикс наблюдала за ней поверх бокала, её взгляд был аналитическим, почти холодным. ««Ужасно» — это субъективно, девочка. Для тебя ужасно, для него — необходимость. Ты ненавидишь его методы, но разве твои друзья не сражались той же монетой? Разве твой любимый Орден не использовал страх перед Волан-де-Мортом? Разве Дамблдор не манипулировал людьми ради «большего блага»?» Она отпила вина. «Мир не делится на добро и зло. Он делится на сильных и слабых, на тех, кто формирует правила, и тех, кто им следует. Люциус всегда предпочитал быть в первой категории.»       Гермиона замолчала, подавленная не фактом, а тем, что в этих словах была своя, искривлённая правда. Это было неприятно. Это было опасно.       Другой раз, когда Гермиона с жаром рассказывала о SPEW и освобождении домовых эльфов, Беллатрикс рассмеялась — коротким, резким, почти оскорбительным звуком.       «Ты хочешь дать свободу существам, чья магия и биология требуют служения? Это всё равно что пытаться научить птицу плавать, как рыба. Ты обрекаешь их на муки и вырождение. Наши эльфы в замке Лестрейнджей живы, здоровы и горды своим служением. Твой взбунтовавшийся эльф… как его имя? Добби? Он — уродливая аномалия, несчастный выродок. И ты видишь в нём героя.»       В тот вечер Гермиона вернулась в слезах. От злости. От беспомощности. Они умели брать её самые светлые убеждения и поворачивать их так, что в них появлялись трещины.       Но была и другая сторона. Иногда Рудольфус, видя её погружённой в сложный гримуар по древним рунам, молча садился рядом и предлагал свой, куда более глубокий и практический взгляд, свободный от догм учебников Хогвартса. Беллатрикс, застав её за изучением окклюменции, так как Гермиона решила, что это необходимый навык, неожиданно дала пару советов, настолько острых и эффективных, что у Гермионы пошли мурашки по коже. Это были знания не из учебников, а с поля боя, из тёмных залов, где умение защитить разум было вопросом жизни и смерти. И они делились ими с ней.       Именно во время одного из таких «уроков» всё и раскрылось. Они обсуждали магию разума, и Гермиона, пытаясь объяснить свою природную склонность к защите от воздействий, случайно обмолвилась: «Наверное, поэтому Распределяющая Шляпа так отчаянно хотела отправить меня в Слизерин. Говорила, что у меня острый ум, жажда знаний, решительность… что там моё настоящее место.»       В комнате повисла гробовая тишина. Рудольфус замер, его перо для записей застыло в воздухе. Беллатрикс медленно, очень медленно подняла на Гермиону глаза. В них не было ни привычной насмешки, ни аналитического холодка. Там был чистейший, неразбавленный шок.       «Повтори, — тихо сказала она, и в её голосе была сталь. — Шляпа хотела отправить тебя, маглорождённую, в Слизерин?»       «Ну, да… — смутилась Гермиона. — Но я уже подружилась с Гарри и Роном в поезде, а с Драко мы… повздорили. Да и все говорят, что маглорождённых в Слизерине не жалуют. Поэтому я… ну, я настояла. Уговорила Шляпу отправить меня в Гриффиндор.»       «Уговорила Шляпу, — безжизненно повторил Рудольфус. Он обменялся с женой взглядом, в котором молнией пронеслась целая буря мыслей. — Гермиона, — его голос был непривычно мягким, но в нём вибрировало напряжение. — Шляпа смотрит не на кровь, а на потенциал души. Но есть… исторические прецеденты. Маглорождённых она отправляет в Слизерин в исключительно редких случаях. Как правило, только если… если маглорождённый на самом деле таковым не является.»       Гермиона почувствовала, как пол уходит из-под ног. «Что вы хотите сказать?»       Беллатрикс встала, подошла к ней так близко, что Гермиона могла разглядеть мельчайшие трещинки в её губах и невыразимую боль в глубине глаз.       «Я хочу сказать, что Шляпа почти никогда не ошибается в таких вещах. Если она видела в тебе истинную слизеринку — амбициозную, — значит, в тебе есть кровь, которая к этому предрасположила. Чистокровная кровь. Но твои родители — маглы. Это противоречие имеет только два объяснения.» Она сделала паузу, впиваясь в лицо Гермионы взглядом. «Либо твои родители — сквибы, и ты чистокровная волшебница, либо…» Голос Беллатрикс дрогнул, но она заставила себя закончить. «Либо ты не их кровная дочь.»       «Нет! — вырвалось у Гермионы, но в её протесте уже не было прежней уверенности. Всплывали обрывки детских воспоминаний: её странно развитые для ребёнка маглов способности, её необъяснимое, инстинктивное понимание магического мира, будто она вспоминала его, а не учила с нуля. —  Это не может быть правдой! Вы не понимаете! Я ненавижу Гринготс! Я ненавижу эти государственные структуры! Там уважают только богачей, гоблины смотрят на тебя свысока, если ты не из древнего рода…»       «Именно поэтому, — неожиданно мягко вмешался Рудольфус, — тебе стоит пойти туда не одной. Пойдём с нами.»       Беллатрикс кивнула, не отрывая взгляда от Гермионы. В её выражении была не только настойчивость, но и что-то хрупкое, умоляющее.       «Мы пойдём с тобой.Я, Беллатрикс Лестрейндж, урождённая Блэк. И он, Рудольфус Лестрейндж. Наше имя, наше присутствие заставит любого гоблина выпрямиться и оказать тебе всяческое почтение. Они достанут для тебя любую книгу, проведут любой тест, и будут улыбаться, пока ты не отвернёшься. Они не посмеют проявить к тебе неуважение.» Она протянула руку, но не дотронулась, замерла в сантиметре от плеча Гермионы. «Позволь нам сделать это для тебя. Позволь нам помочь тебе узнать правду. Какой бы она ни была.»       Гермиона смотрела на их напряжённые, бледные лица. На дрожащую руку Беллатрикс. На серьёзные, полные тайной надежды глаза Рудольфуса. Она чувствовала, как под её ногами рушится фундамент всего, что она знала о себе. Страх был всепоглощающим. Но под ним, глубже, клокотало что-то другое — та самая жажда знаний, то самое упрямство, которое Шляпа разглядела в ней в одиннадцать лет.       Она медленно, как во сне, кивнула.       «Хорошо, — прошептала она. — Я пойду. С вами.»

***

      Дни после того разговора стали для Гермионы игрой в кошки-мышки с самой собой и со своей совестью. Она согласилась. Слово было дано. Но между «согласием» и действием легла целая пропасть страха, и Гермиона отчаянно строила мосты, чтобы её не переходить.       Сначала это было просто. Начался учебный год, и «завалы» домашних заданий, дополнительных проектов и подготовки к С.О.В. казались идеальным оправданием. «В следующие выходные, — обещала она Беллатрикс по совиному почте, — просто мне нужно закончить этот доклад по трансфигурации сложных органических структур. Профессор Макгонагалл очень ждёт».       Беллатрикс и Рудольфус приняли это с пониманием. Они сами были продуктом мира, где амбиции и учёба ценились превыше всего. Они присылали ей редкие книги из собственного, куда более тёмного и полного собрания, с пометками на полях, которые переворачивали с ног на голову традиционные подходы. Это была помощь, но и тонкий намёк: Мы знаем, кто ты можешь быть. И мы готовы дать тебе знания, которых ты нигде больше не получишь.       Затем наступили каникулы. Гермиона приехала к Тонксам, и отговорки стали сложнее. То нужно было помочь Тедди, то съездить с Нимфодорой и Тедом на «очень важную» семейную вылазку, то у неё разболелась голова от перегруза. Она ловила на себе взгляды Лестрейнджей. Сначала терпеливые, затем — внимательные, аналитические.       Их понимание таяло с каждым перенесённым визитом в Гринготс.       Перелом наступил тихим вечером в библиотеке особняка. Гермиона, уткнувшись в книгу, которую уже пятый раз перечитывала, не замечая строк, почувствовала их присутствие, прежде чем услышала. Они вошли вместе, беззвучно закрыв дверь. В воздухе повисло не обвинение, а тяжелая, щемящая напряжённость.       «Гермиона, — тихо начал Рудольфус. Он не садился, стоял чуть в стороне, его обычно непроницаемое лицо было серьезным, но без гнева. — Мы наблюдаем за тобой. Мы видим, как ты строишь стены из пергамента и чернил. Стена за стеной. День за днём.»       Беллатрикс подошла ближе и села в кресло напротив, не спуская с девочки тёмного, проницательного взгляда. В нём не было прежней язвительности или холодной логики. Была усталость. И бесконечное терпение.       «Мы не сердимся, — сказала она, и её голос, обычно острый как лезвие, звучал непривычно мягко. — Мы озадачены. Мы предложили руку, а ты отшатываешься, как от огня. Объясни нам. Помоги нам понять.»       Гермиона чувствовала, как подступает ком к горлу. Она уставилась в книгу, буквы расплывались.       «Я…я занята. Вы же видите. И не хочу в Гринготс, я же говорила…»       «Это не правда, — мягко, но неумолимо парировал Рудольфус. — Вернее, не вся правда. Ты самая храбрая и решительная волшебница своего возраста, какую я знаю. Гринготс и несколько надменных гоблинов — не препятствие для тебя. Это что-то другое.»       Он сделал паузу, изучая её сгорбленную спину, сжатые на книге пальцы.       «Тебе страшно, — предположил он, и в его голосе не было упрёка, только констатация. Глубокая, болезненная догадка.       Это было как удар под дых. Все её сложные, хитросплетённые отговорки рухнули в одно мгновение, обнажив хрупкий, дрожащий страх, который она так тщательно прятала. Защиты не сработали. Он увидел. Они оба увидели.       Оставаться в укрытии лжи больше не было смысла.       Тихий,сдавленный звук вырвался из её груди. Она кивнула, не в силах вымолвить слово, уткнувшись лицом в страницы книги, чтобы скрыть предательскую влагу на глазах.       «Да, — прошептала она наконец, голос, полный трещин. — Страшно. Это всё, что я знаю о себе… вся моя жизнь, мои родители, мои воспоминания… это как почва под ногами. А вы… а этот тест… он может её выбить. Просто взять и выбить. И не факт, что даст новую. А тогда… тогда я останусь ни с чем. Просто с разбитым сердцем и пустотой. Кто я тогда?»       Тишина в библиотеке стала густой, почти осязаемой. Затем раздался лёгкий шорох. Рудольфус, всегда сдержанный, всегда соблюдавший дистанцию, переступил её. Он встал на колени рядом с её креслом, чтобы быть с ней на одном уровне, и осторожно, давая ей время отпрянуть, обнял её.       Это был не привычный отцовский объятие мистера Грейнджера. Это было что-то другое. Твёрдое, надёжное, как скала, и в то же время безмерно бережное. В нём была сила, способная защитить от целого мира, и осторожность, словно он боялся сломать что-то хрупкое. Гермиона замерла, а затем её тело, будто помимо воли, обмякло. Она не плакала навзрыд, просто тихие слёзы катились по щекам, оставляя влажные пятна на дорогой ткани его мантии.       Она почувствовала странное, почти забытое ощущение. Не просто утешение. Ощущение… дома. Не того уютного, книжного дома у маглов, который она любила, а другого. Глубинного, инстинктивного, будто какая-то часть её крови, её самой древней магии узнала эту защиту, эту силу и наконец-то вздохнула спокойно. Вслух она никогда бы этого не признала. Даже себе.       Беллатрикс не двинулась с места, но её взгляд смягчился, наполнившись такой мукой и надеждой, что, увидь её кто-то посторонний, они бы не поверили, что это та самая Беллатрикс Лестрейндж.       «Сердце, — тихо сказала она, — не разобьётся. Оно может треснуть, чтобы вместить больше. Больше правды. Больше любви. Мы не заберём у тебя твоих родителей, Гермиона. Твои магловские родители растили тебя, любили тебя. Они навсегда останутся частью тебя. Но если есть другая правда… она тоже имеет право быть услышанной. И ты не останешься одна. С пустотой. Мы здесь.»       Рудольфус нежно похлопал её по спине, всё ещё держа в объятиях.       «Мы не торопим тебя, — прошептал он ей прямо в волосы. — Но и не отступим. Потому что, если есть хотя бы призрачный шанс… мы не можем его игнорировать. Давай не будем бояться вместе. Один шаг. Только один. Мы будем рядом»       Гермиона сидела, уткнувшись лицом в его плечо, впитывая странное спокойствие, исходившее от этих двух людей, которые когда-то вселяли в неё только ужас. Страх никуда не делся. Он был огромным и тёмным. Но теперь он не был одиноким. Его делили на троих. И в этом, как ни парадоксально, была своя, зыбкая, но настоящая опора.

***

      Белый мрамор Гринготта казался Гермионе ледяным саркофагом. Каждый шаг эхом отдавался в её пустой голове. Рудольфус и Беллатрикс шли по обе стороны от неё, создавая не столько свиту, сколько живой щит. По их требованию, гоблины провели их в приватный зал для наследственных проверок, минуя толпу. Гермиона с удивлением отметила, как гоблины перед ними почтительно склоняли спины — не из страха, а из признания их статуса.       Первый тест был простым. Старый, испещрённый рунами камень лежал на столе. Гоблин, представившийся как Когтевр, объяснил бесстрастным тоном: «Капля крови на камень. Цвет свечения укажет на природу вашей магии. Золотой — чистокровный. Серебряный — полукровка. Медный — маглорождённый.»       Игла уколола палец. Гермиона, затаив дыхание, выдавила алую каплю на серую поверхность.       Камень вспыхнул. Не медным, не серебряным. Ярким, чистым, неоспоримым золотым светом, который залил комнату и отразился в огромных, расширившихся глазах Беллатрикс. Рудольфус резко сжал кулак, костяшки побелели. В глазах гоблина мелькнуло уважение.       «Достаточно, — прошептала Гермиона, отводя взгляд от ослепительного свечения. Её сердце колотилось где-то в горле. — Я… я поняла.»       «Нет, дорогая, — мягко, но неумолимо произнесла Беллатрикс. Её голос дрожал, но она взяла себя в руки. — Это только начало. Это говорит «что», но не «кто». Пожалуйста. Для нас. Для тебя.»       Они уговорили её перейти в соседний, ещё более роскошный и мрачный зал. Посреди пола из чёрного обсидиана был выложен сложный лабиринт из тончайших серебряных каналов, расходящихся от центральной чаши, как лучи. На дальних стенах, под стеклом, мерцали сотни табличек с фамилиями древних родов.       «Ваша кровь укажет путь к вашим корням, — пояснил Когтевр. — Кровь никогда не лжёт.»       Гермиона, чувствуя себя участницей какого-то древнего, пугающего ритуала, позволила уколоть палец снова. Несколько капель упали в чашу.       Сначала ничего. Потом кровь зашевелилась. Она разделилась на две ярко-алые, живые струйки и потекла по серебряным каналам. Гермиона, заворожённая и ужаснувшаяся, наблюдала, как одна струйка уверенно поползла к левой стене и остановилась под табличкой с выгравированным геральдическим вороном и надписью: «BLACK». Вторая, не менее решительная, устремилась направо, к щиту со скрещёнными мечами и костями: «LESTRANGE».       В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тихим журчанием её собственной крови в каналах.       «Что… что это значит? — осипшим голосом спросила Гермиона, обращаясь к гоблину.»       Когтевр склонил голову, его взгляд стал почти что благоговейным.       «Это значит, юная леди, что вы — непосредственный, кровный ребёнок сэра Рудольфуса и леди Беллатрикс Лестрейндж. Ваша мать — урождённая Блэк, поэтому ваша кровь признаёт оба рода. Вы — единственная наследница обеих линий.»       Он щёлкнул пальцами. Из стола выдвинулся ларец. В нём лежали два предмета: тяжёлый железный ключ причудливой формы с рукоятью в виде черепа и изящный кулон — сапфир в серебре, обрамлённый звёздами, фамильный герб Блэков.       «Ключ от основного хранилища Лестрейндж. И знак признания Дома Блэк. Они ваши по праву крови.»       Гермиона механически взяла предметы. Ключ был ледяным, кулон — обжигающе тёплым. Она сунула их в глубокий карман платья, будто пряча улики. Её разум отказывался обрабатывать информацию. Он просто гудел белым шумом.       Когда она вышла из зала к ждущим в предбаннике Лестрейнджам, она, должно быть, была белее мрамора стен. В её глазах стояла пустота глубокого шока.       Рудольфус и Беллатрикс вздрогнули, увидев её. В их взглядах вспыхнула дикая надежда, но, увидев её состояние, она мгновенно сменилась тревогой и болезненной осторожностью. Они обменялись красноречивым взглядом.       «Всё в порядке? — тихо спросила Беллатрикс, не делая шага вперёд, давая ей пространство.»       Гермиона кивнула, не в силах вымолвить слово. Она не могла сказать это сейчас. Не здесь, не среди этих холодных стен.       «Пойдём, — просто сказал Рудольфус, и в его голосе не было требований, только твёрдое убежище. — Пойдём домой.»       Он не имел в виду дом Тонксов. И не дом Грейнджеров.       Они привели её в родовое поместье Лестрейнджей. Оно не было мрачным замком из страшных сказок, каким она его представляла. Это был суровый, величественный особняк, полный теней и тишины, но также и скрытого тепла. Камин в библиотеке горел ровно, пахло старыми книгами, воском и сушёными травами.       Её не засыпали вопросами. Напротив. Её окутали заботой, тихой и ненавязчивой. Беллатрикс, обычно резкая, говорила с ней шёпотом, укрыла её пледом, который пах сандалом и чем-то неуловимо знакомым. Рудольфус молча принёс ей чашку успокаивающего чая с мёдом — точно такого, как её мама… как миссис Грейнджер делала в детстве, когда она болела.       Они дарили ей не слова, а пространство. Пространство, чтобы дышать. Чтобы просто быть, не будучи ни Грейнджер, ни Лестрейндж, а просто растерянной девочкой с разорванным миром.       И теперь Гермиона сидела, сжимая в кармане холодный ключ и тёплый кулон, и смотрела на огонь. Страшная правда жила у неё внутри, тяжёлым, огненным шаром. Она знала её. Они ждали её. Но как вымолвить эти слова? Как сказать «я ваша дочь» людям, которые уже стали для неё больше, чем просто друзьями семьи, но ещё не успели стать родителями? Как разбить сердце Грейнджерам, которые её любили? Как принять эту новую, огромную, пугающую идентичность?       Она украдкой взглянула на Беллатрикс, которая штопала что-то у камина, её профиль резкий и печальный, и на Рудольфуса, внимательно изучавшего карту звёздного неба. В этом странном, тихом доме, полном теней прошлого, она чувствовала себя одновременно чужой и… на своём месте. И от этого осознания становилось ещё страшнее, и ещё безвыходнее. Правда просилась наружу, но слова застревали в горле, похороненные под грудой любви, страха и невозможного выбора.