Часть 3. Я — расист

Я не люблю голубей. Я не люблю галок и сорок. Вообще не люблю никого из пернатых. Можно, конечно, назвать это орнитофобией, сослаться на детскую травму или на то, что однажды голубь насрал мне на плечо. Но давайте без эвфемизмов. В современном мире, где любое заявление о нелюбви к группе существ автоматически наделяет тебя ярлыком «-фоб» или «-ист», я выбираю честность. Я — расист. По крайней мере, по отношению к классу Птиц или Авиал. Почему я должна делать вид, что все виды равны? Я сижу на лавочке в парке. Ко мне подлетает голубь. Он не спрашивает разрешения, не оценивает культурный контекст, не учитывает мои личные границы. Он просто подходит, потому что знает: тут можно выпросить булку. У него нет ни стыда, ни достоинства. Только наглость, подкреплённая многотысячелетней эволюцией синантропа. И общество мне говорит: «Ах, какие милые городские птицы! Ах, они часть экосистемы!» Но стоит мне сказать, что я предпочитаю кошек, потому что кошки хотя бы умны и держат дистанцию, как я тут же становлюсь «снобой». А если я скажу, что вообще не вижу разницы между сизым голубем и сорокой: оба мусорят, оба орут, оба ведут себя так, будто город принадлежит им, меня назовут «недалёкой». Но правда в том, что современная урбанистическая толерантность к пернатым — фигня, которая заставляет нас мириться с ними и перенимать их ненормальную сущность, о которой я писала раньше в паблике «МыПротивПтицы». Нам внушают, что мы должны любить «всех братьев меньших», но при этом система поощрения выстроена так, что очевидным голубям позволяться больше, чем нам — людям. Их можно кормить, их нужно уважать. Их нужно терпеть, далее и дальше. Я не хочу терпеть. Я вижу, как стая галок устраивает разборки на крыше, и меня это бесит не потому, что они птицы, а потому, что их социальная структура, издевательство над любым понятием о цивилизации. Они создают шум и бардак, маскируя его под «коммуникацию». Они сбиваются в стаи, чтобы казаться сильнее, но поодиночке трусливы. И если я говорю об этом вслух, я получаю обвинения в «видовой нетерпимости». Мол, ты просто не понимаешь их культуру. А я понимаю. И именно поэтому я против их присутствия рядом со мной. Конечно, мне скажут: «Но есть же красивые птицы — щеглы, синицы, соловьи. Ты же не можешь их не любить?» Могу. Потому что я отношусь к пернатым не поштучно, а как к классу. Я не обязана делать исключения для тех, у кого симпатичное оперение, только чтобы доказать свою «широту взглядов». Это называется эссенциализм. Я смотрю на клюв, на лапы с когтями, на этот бессмысленный циклический ритуал «взлет-посадка» и я чувствую отторжение на уровне инстинкта. Меня не волнует, что соловей поёт лучше, чем жаворонок. Меня волнует, что все они — часть одной биологической категории, которая существует по законам, враждебным нам. В мире, где от нас требуют любить всех без разбора всех пернатых, я позволяю себе роскошь быть расистом. Но только в том смысле, который мне удобен мне. Принцип «мы тут были раньше», который используют голуби, чтобы оправдать свою оккупацию памятников архитектуры. Меня часто спрашивают: «А как же экология? А как же пищевые цепочки?» Мне плевать на пищевые цепочки. Я — человек. А они животные! С радужным оттенком на грудаке! Я имею право выбирать, с кем мне делить среду обитания, а с кем — нет. И если для этого нужно назваться расистом, пожалуйста. В конце концов, если расизм — это способность различать и предпочитать одних существ другим на основе врождённых признаков, то я самый последовательный расист из всех, кого вы знаете. Я не хочу, чтобы голубь смотрел на меня своим круглым глазом, имитируя интерес, пока на самом деле высматривает крошки. Я не хочу слышать этот клёкот под окном в 6 утра, который лицемерные горожане называют «пением». Это несколько пение, сколько территориальный маркер. И я имею право ненавидеть эти метки и претензии, которые вторгаются в мои. Поэтому да. Я — расист. Я против пернатых. Всех. Без исключений. Не потому, что они хуже. А потому, что я устала делать вид, будто обязанность терпеть всех — это прогресс, а не новая форма рабства, где моя терпимость экспроприируется без моего согласия. И знаете что? Моя ненависть, по крайней мере, честна, на фоне вашей лицемерной любви и толерантности к голубям.