Часть 7

Аэропорт встретил её шумом. Он был везде: из динамиков разносились объявления на английском, пассажиры переговаривались на десятках языков, тележки с чемоданами гремели по плитке. Мимо проносились люди — спешащие, уставшие, чужие. Не осталось на их лицах ни улыбок, ни тёплых взглядов. Рана остановилась на минуту, вдыхая этот холодный, стерильный воздух. Пахло кофе, дезинфекцией и чем-то искусственным. Никакого жасмина. Никакого Мардина. — Добро пожаловать в Нью-Йорк, — произнёс Эрол, будто зачитывал приговор. Джихан направил адвоката Эрола Ташкына с особой миссией — напомнить Бержеронам, кто такие Альбора. Он идёт рядом с девушкой, выступая чуть вперёд. Эрол выглядел спокойным и грозным, а шаг его был быстрым и уверенным, словно он сталкивался с такими делами всю жизнь. На выходе из зоны прилёта их уже ждали. Мужчина был примерно одного возраста с Эролом — лет сорок пять, но выглядел старше. Сухой, идеально выбритый. Тёмно-серый костюм с красиво завязанным бордовым галстуком. Волосы уложены и зачёсаны назад. Он улыбался, но вместо счастья улыбка внушала страх. Глаза были пустые, будто смотрели сквозь тебя. Он махнул рукой, давая знать, что их уже ждут. Адвокат дождался, пока они подойдут, и только тогда спокойно, почти безразлично заговорил: — Мистер Ташкын, мисс Альбора. Добро пожаловать в Нью-Йорк. Я Паркер Фостер, представитель семьи Бержерон. Эрол пожал протянутую Фостером руку — холодно и коротко. Рана просто стояла и осматривала его острым взглядом, будто пыталась изучить и найти слабые места. — Пойдёмте, нас уже ждут, — сказал Паркер. — Раз уже ждут, подождут ещё, — ответил Эрол на английском. — Сначала багаж. И я надеюсь, вы сделаете это должным образом, потому что перелёт был, мягко говоря, ужасен. Паркер лишь моргнул. Не привык к такому тону. Пока адвокат семьи Бержеронов разбирался с остатками документов, Эрол и Рана ждали его у машины. Постояв в тишине, он начал: — Этот Фостер, — ненадолго остановился Эрол, а потом продолжил, — известная личность, прославленная тёмными делами. Он не просто адвокат. Он тень Бержеронов. — Что ты хочешь сказать этим? — поинтересовалась Рана. — Такие люди, как он, только делают вид, что готовы пойти навстречу. А на деле они фальшивые, жалкие и алчные, хуже коварнейших врагов, Рана. Не доверяй ему и не оставайся с ним наедине. В ответ Рана лишь кивнула. Но потом Эрол продолжил: — Рана, ты никогда не останешься одна. Даже здесь, в Нью-Йорке. Пока ты здесь, твой брат будет бороться за твою свободу до конца. Не переставай верить. — Он помолчал, набрал воздуха и добавил: — Пока Джихан будет решать вопросы по контракту в Мардине, ты будешь помогать нам здесь. Ты станешь нашими глазами и ушами. Найди их слабые места, раскрой их самые сокровенные тайны. И помни, Рана: за тобой — весь Мардин. Рана в ответ лишь кротко кивнула. Она не сомневалась в своей миссии — спасти семью от позора, который обрёк на них Боран. Их тишину прервал Паркер, уже проверивший все документы. Всё было готово, чтобы направляться в особняк. В машине было тихо, чего не скажешь об улице. Серые и безликие многоэтажки тянулись к небу, заслоняя солнце. Люди постоянно куда-то спешили, не оборачивались, толкались и вовсе не улыбались. Будто смысл их жизни потерялся, и им не оставалось ничего, кроме как прожить остаток как есть, ничего не меняя. Экраны билбордов показывали надоедливые цветастые рекламы, но на них никто не обращал внимания. Город бежал за окном. И всё это — серое, холодное и быстрое. Чёрная тонированная иномарка въехала во двор. Выходя из неё, Эрол и Рана увидели высокое мрачное здание с фигуристыми колоннами. В саду цвели самые разные сорта пионов и лилий, и аромат от них распространялся по всему двору, доносился даже до Раны. На грядках все кусты и деревья были подрезаны, ни одной лишней ветки, ни одного сорняка. Всё было прекрасным, но бездушным. «Мама назвала бы такой сад мёртвым», — подумала Рана и направилась к фигурам, встречавшим гостей. На лестнице их уже ждали. Выступая вперёд, к ним навстречу спустился мужчина лет пятидесяти с седыми прядями волос и точёными скулами. Он был в чёрном строгом костюме, пиджак расстёгнут, а синий галстук слабо завязан. — Добро пожаловать в Нью-Йорк. Надеюсь, дорога не утомила вас. Мисс Альбора, я Хадсон, будем знакомы, — произнёс Бержерон-старший с фальшивой улыбкой на лице. Он уже хотел протянуть руку, но Эрол встал прямо перед ним. — Госпожа Рана. Моя клиентка желает, чтобы вы обращались к ней именно так. И, как вы сказали, дорога была долгой. Девушка устала, ей нужно отдохнуть, — проговорил Эрол, будто зачитывая приговор. — Разумеется, — ответил Хадсон после небольшой паузы. Улыбка стала жёстче. — Проходите. Ваши комнаты уже готовы. Рана лишь кивнула — так, как учили в Мардине. Она направилась к двери, но тут из неё выбежала стройная, но невысокая женщина с идеальной ретро-укладкой и в облегающем чёрном платье. С её шеи свисало жемчужное ожерелье, переливающееся на солнце. А на лице — сладкая, даже приторная улыбка, от которой у Раны пробежали мурашки. Женщина, увидев турчанку, загорелась, будто перед ней был экспонат музея. — Милая, добро пожаловать! Ты не представляешь, как я ждала этой встречи, — пропела миссис Бержерон, выдавливая сладкий голос. — Знаешь, ты такая красивая. Никогда бы не подумала, что у меня будет настолько красивая невестка. Она взяла руки Раны и переплела свои пальцы с её. Её тонкие мягкие руки сжали ладони Раны так сильно, что можно было почувствовать ненависть. — Я Камила Бержерон. Для тебя просто Камила, дорогая. Мы же теперь одна семья. Слово «семья» из уст новой свекрови звучало как оскорбление. Оно ударило и заставило кровоточить едва зажившие раны. Рана молчала. Смотрела в её маленькие, круглые, светло-серые глаза. В них не было ни гостеприимства, ни теплоты — только холодное любопытство: «Что за диковинную зверушку нам привезли?» — Пойдём, я проведу тебя в твою комнату. Мы организовали её лучшим образом, надеюсь, она тебе понравится, — Камила подхватила девушку под руку и повела прямо в особняк. Рана сохраняла ледяной взгляд, теперь будто смешанный с отвращением. Рана переступила порог — и её встретила тишина. Не та, уютная, с запахом кофе и детским смехом, а другая: гулкая, пустая, будто из дома вынесли всю мебель и готовили к продаже. Мраморный пол отражал её шаги, с высоких резных потолков свисали хрустальные люстры. На стенах — картины в тяжёлых рамах. Портреты чужих людей смотрели на незнакомку одинаково: властно, холодно, будто живые, но мёртвые внутри. Особняк напоминал музей. Антикварные вазы XIX века, дорогие диваны, стоявшие будто новые, только что купленные. Кругом ни одного цветка, ни одного живого растения. Всё было стерильным, ни единой пылинки. Всё как в выставочном зале. Совсем не похоже на родной Мардин. — Я знаю, ты не хотела этого брака, милая. Никто из вас не хотел. Но мужчины решили иначе, — вдруг начала Камила. Вздохнув, она продолжила: — Но мы, женщины, должны быть мудрыми. Не так ли? Смирись. И всем нам станет легче. В этом «смирись» Рана почувствовала яд, уничтожающий всё вокруг. Кровь закипела, но вспыхнуть было бы ошибкой. Рана — Альбора. Поэтому она решила отравить свекровь в ответ. — У вас мудрость женщины заключается в том, что она подчиняется мужчине и беспрекословно выполняет его приказы. А в наших семьях мудрость женщины проявляется в её уме, стойкости и независимости. Поэтому я лучше сгорю заживо, чем смирюсь с этими обстоятельствами. Запомните это, Камила, — проговорила Рана не церемонясь, на чистом турецком. Поняла ли это старшая госпожа — не её проблема. Она не хотела принимать язык врагов. Воздушная улыбка Камилы сползла с лица. Она даже не подозревала, что эта хрупкая роза Анатолии, которую она собиралась раздавить, сама её уничтожит. Камила растерялась, открыла рот, чтобы что-то ответить, но лишь всплеснула руками и повела невестку к её комнате. Комната оказалась огромной. Рана могла бы сравнить её с гостиной в особняке Мардина. Большая двуспальная кровать с шёлковым постельным бельём, белые стены с декоративной штукатуркой, напоминавшие больничную палату. Шкафы до потолков, небольшой столик из красного дерева, отдельная гардеробная — и опять картины. — Уберите эти картины со стены. Держать изображения живых существ — это грех, — заявила Рана. — Это почему это? — опешила Камила. — Держать такие картины — уподобляться идолопоклонству. Как написано в Бухари: «Кто нарисует картину с изображением живого, того Господне наказание в вечности будет продолжаться до тех пор, пока он не вселит в свои художества душу. Но он никогда не сможет этого сделать». Камила лишь кивнула и не могла ничего сказать. Она уж точно не ожидала, что новоиспечённая невеста будет диктовать свои условия. Поражённая таким поведением, она вышла из комнаты. Когда дверь закрылась, Рана наконец выдохнула — больше от напряжения, чем от страха. Она подошла к окну, посмотрела на чужой сад. «Они не знают, с кем связались, — подумала она. — Мама, ты была права: здесь я нужна себе сама». Осмотревшись, на столике она заметила фотографию в стеклянной рамке. Подошла ближе, всмотрелась. Молодой парень лет двадцати восьми, тёмные волосы, точёные скулы, острая челюсть, взгляд устремлён куда-то вдаль, за рамку. Он не улыбался. «Ну конечно, Адам Бержерон», — догадалась она. Она взяла рамку в руки, посмотрела на него. Враг. Жених. Тюремщик. — Посмотрим, кто ты на самом деле, — прошептала она и поставила рамку на место. На удивление, дальше день прошёл спокойно. Рана несколько раз выходила в коридор, чтобы осмотреться. Она насчитала около пяти камер видеонаблюдения: одна направлены на лестницу, две — на кабинет Хадсона под разным углом, одна — на её комнату, и ещё одна смотрела на дверь, которая неизвестно куда вела. Были и слепые зоны, которые, возможно, помогли бы турчанке сбежать. День близился к концу. После долгих часов тишины ничего не предвещало беды, но Рана всё равно была настороже. И в эту минуту раздался стук в дверь, а за ним — низкий, но не грубый мужской голос. Рана обернулась. На пороге стоял он — тот самый человек с фотографии. Тёмные волосы, острые скулы, волевая челюсть. Рубашка на нём была мятой — будто он спал в ней или провёл весь день, сжимая кулаки.Вблизи он казался ещё моложе, но глаза были старыми. Усталыми. Пустыми. Его, кажется, тоже загнали сюда силой. Но Ране было всё равно. Он тоже часть сделки, благодаря которой её сковали цепями несправедливости. — Мисс Альбора, — начал Адам. — Я… — Не надо формальностей, просто Рана. Не пытайтесь приучить меня к вашим американским порядкам, — её голос был тихим, но в этой тишине звенело лезвие. Он замер. — Зачем ты пришёл, Адам Бержерон? Чтобы убедиться, что твоя инвестиция не пострадала при транспортировке? — Рана сделала шаг вперёд. Она почти шипела. — Я скажу один раз, и больше повторять не буду. И если ты думаешь, что я буду с тобой любезной, благодарной или, упаси Аллах, покорной — ты ошибся. Адам молчал. Его лицо ничего не выражало — ни гнева, ни удивления. Простая маска. Но руки, которые он держал в карманах брюк, чуть сжались. — Я не жду от тебя покорности, — сказал он наконец тихо, спокойно, с акцентом, который делал его голос мягче. — Я вообще ничего от тебя не жду, Рана. — Тогда зачем ты здесь? Он замолчал. Потом добавил почти шёпотом: — Я тоже не хотел этого брака. Считать меня своим врагом — это ошибка. Рана рассмеялась — недобро, колюче. — О, ты не хотел! — её голос взлетел на октаву выше. — Как это меняет дело! Бедный американский мальчик не хотел жениться на девушке, которую ему выбрал папа! Какая трагедия! Она шагнула почти вплотную. Теперь их разделял только воздух, горячий от её гнева. — А знаешь, чем отличается твоё «не хотел» от моего? Тебя не продавали за триста тысяч долларов. Тебя не вырывали из семьи. Тебя не заставляли уехать на другой континент, бросить университет, бросить всё, что ты любила, потому что какой-то… — её голос дрогнул, но она сжала зубы, — потому что какой-то предатель решил твою судьбу за тебя. Она замолчала. Тяжело дышала. В глазах стояли слёзы, которые она не позволяла себе пролить при Камиле, при Эроле, при матери. А сейчас они рвались наружу, потому что он — главный виновник, символ, мишень — стоял перед ней и молчал. Адам молчал долго. Потом выдохнул — шумно, устало, как человек, который несёт тяжёлый груз и не просит помочь. — Ты права, — сказал он. — Мне не сравнить. Я не знаю, каково это — быть проданной. Он поднял на неё глаза. В них не было обиды, не было злости. Только усталость. — Но я знаю, каково это — проснуться однажды и узнать, что твою жизнь расписали на годы вперёд. Без твоего согласия. Без права голоса. Он перевёл взгляд на окно. На чужой сад. На мёртвую луну. — Мы оба в клетке, Рана. Только у меня есть ключ от этой клетки, я просто не могу его повернуть. А у тебя нет и этого. Рана не ответила. Смотрела на него, всё ещё сжимая кулаки. Слёзы высохли. На их месте снова появилась сталь. — Не жди, что я стану твоим другом, — сказала она тихо. — Не буду, — ответил он и чуть усмехнулся одними уголками губ. — Мне бы с врагами разобраться. А друзья… друзья подождут. Он развернулся и вышел, не попрощавшись. А Рана осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. «Он не чудовище, — подумала она. — Но это не значит, что он не враг».