Часть единственная

Падал крупный снег. Город Кóсинец был скован морозом; то и дело, начинал дуть сильный ветер. Казалось, вот-вот начнётся метель. Оранжевый свет фонарей на узких улочках и приятный стук колёс проезжавших мимо трамваев создавали приятную атмосферу, но не слишком согревали множественных прохожих. Им хотелось думать о новогодней сказке, о рождественском чуде, но вместо этого приходилось размышлять о том, что погода вот-вот вконец испортится, надо поскорее возвращаться домой, но все трамваи идут забитыми под потолок, а свободного такси, которых и так очень мало в небольшом городе, днём с огнём не сыщешь. На остановке собралась небольшая толпа пытавшихся пробраться к себе домой горожан. Лишь только подъехавший трамвайчик первого попавшегося маршрута успел открыть двери, началась сильная толкучка. Несколько дам и господ в толстых шубах, нагруженные сумками, авоськами и пакетами (очевидно, с подарками или ещё чем-нибудь по новогоднему поводу) попытались выйти из трамвая одновременно с заходящими в вагон. Кто-то пытался выволочь из трамвая ёлку. Началась обыкновенная в этих случаях ругань; водитель обречённо вздохнул и закрыл окошко из кабины в салон, но возгласы пассажиров всё ещё доносились до него. — Крайны пресветлые, да что же это такое? Ну и погодка сегодня! Завтра уж канун, на ёлку городскую детей вести надо будет, а пурга всё метёт и метёт… — запричитала пожилая госпожа где-то в конце вагона. — Ах да Ар-Дархенóй, ах, плутовка бесстыжая! — поддержал ворчливую дискуссию какой-то пожилой господин в толстой, старой шубе, с большой холщовой заплечной сумкой. — Во всём Пригóрье крáйны о погоде позаботились, а ты и пальцем не шевельнёшь, чтобы лучше своим горожанам сделать. Крайнов комендант, называется… — Я вообще не пойму, как она на своём посту держится. Вы видели, как в Трубеже город украсили, какие там гирлянды, фонарики, мишура по всему городу? — с оживлённым желанием кого-нибудь пообсуждать присоединилась к обсуждению молодая девушка. — Там даже трамваи ездят подсвеченные, красивые, а по маршрутам Дед Мороз ходит, пересаживается с трамвая на трамвай и дарит детям подарки. Кого встретит случайно вот так в трамвае, тому и дарит. Вот что крайны в Трубеже-то сделали. А Косинцу что? — наконец закончила она. — А из Косинца дыру хотят сделать, изверги… О-хо-хо… — бормотала старушка. Водитель трамвая устало вздохнул. Тяжело бывает работать человеком, который должен целыми днями выслушивать все эти унылые речи. Когда человек что-то слушает, он, в любом случае, будет пропускать это через себя; и от того, что сквозь него льётся столько нытья, он и сам может начать унывать… Он положил руку на ручку управления двигателем, привычным движением закрыл двери соответствующим переключателем, и уже хотел было громко прокричать по своему обыкновению название следующей остановки и тронуться, но тут из салона кто-то постучал. Он обернулся, и увидел девочку лет одиннадцати. На ней были серо-коричневая шубка, шапка-ушанка, из под которой чуть виднелись длинные золотые волосы, и старые поношенные валенки; правильное голубоглазое лицо украшала весёлая улыбка маленькой неунывающей девочки. Было видно, что мама старается одеть свою дочку как можно теплее, но из-за бедности её семья не может потянуть новую одёжку. Водитель узнал её. Это была Дуна́я Мая́рская, дочка продавщицы на Косинском рынке, которая была не по годам умной и независимой девочкой. Её мама, вероятно, сидела где-то в первых рядах, но водитель не смог её сразу найти. Дуная и её мама частенько ездили на этом маршруте трамвая на рынок обратно в последнюю неделю, когда в школе уже начались каникулы, и хотя они виделись всего раз пять за это время, у водителя уже сумели сложиться добрые взаимоотношения с этой девочкой. — Привет, — сказала она. — Слушай, не обращал бы ты внимания на этих нытиков, а? Будь повеселей немножко, а? Давай, ну же! — пыталась она подбодрить его, задорно улыбнулась и сунула в окошко конфету. Та упала на полочку для монет, звякнула об них. После этого девчушка быстро развернулась и села на одну из скамей, рядом со своей мамой. Водитель мельком взглянул на конфету. Дорогая, столичная. Такая стоит тридцать копеек за одну, почти как пятнадцать поездок на трамвае. Хорошо, если у Дунаи хотя бы одна ещё такая конфета осталась. А ведь возможно, что у неё теперь нет ни одной, или карамельки только… Он улыбнулся, тихонько сказал «спасибо» и закрыл окошко. «Добрая девчушка», подумал он. Грустно вздохнув, водитель мягким движением руки тронул трамвай с места, и тот медленно покатился вперёд, сквозь снег. Несколько остановок спустя вошёл тощий, среднего роста чёрновласый молодой юноша. Ни говоря никому ни слова, он сел на скамью в конце вагона, весь сжался и упёр своё лицо в ноги. Минут десять он сидел без движения и ни на кого не обращал внимания; могло показаться, что он вовсе не подаёт никаких признаков жизни. Похоже, странный паренёк почему-то заинтересовал Дунаю. Она соскользнула со своей скамьи, села рядом с ним. Сначала она ничего не говорила; надеялась, что он сам выйдет из апатии, лишившись одиночества на единственной незанятой скамье в трамвае. Но он не желал заговаривать первым, и потому она начала разговаривать с ним сама, шёпотом, чтобы никого не тревожить. Её собеседник поддержал это и тоже заговорил с ней едва слышным, мягким голосом. Впрочем, сначала он был не слишком благосклонен. — Тебе чего надо? — просипел он сквозь свой шарф. — Чего грустный сидишь? Пошевелился бы хоть. Замёрз? — Замёрз. Тебе-то что? — Жалко же, — с участием сказала Дуная. — Жалко — у пчёлки, — огрызнулся парень. — Да ладно тебе, чего ворчишь? Рассказывай, что случилось. Дуная взяла руку парня. Он не отдёрнул. — Тебя как зовут? Откуда? — спросил он уже тоном вежливого, хорошо образованного юноши. — Дуная я, с Листопадной улицы. Одиннадцать лет. А ты откуда? — Гермион. Гермион Кратцев. Семнадцать. С Вишнéвской. — Ух ты! — чуть не выпалила от восторга Дуная, — с Вишневской! — Вишневская была одной из центральной улиц Косинца; она была очень красива, на ней стояли красивые пятиэтажные дома, в которых проживала большей частью городская интеллигенция. —А там, небось, красиво-то как, а? Как тебе на Вишневской-то живётся, расскажи? Расскажи, а? — Да зачем тебе? Нормально живётся... — устало вздохнул Гермион и снова попытался зарыться в своё пальто. — Да ты чего такой грустный-то? — попыталась растормошить его Дуная, — Перестань ныть. Нытиков тут и так хватает. Рассказывай, в чём дело. Что с тобой случилось? — А с чего мне тебе рассказывать? Я тебя в первый раз вижу. Чего пристаёшь? — грустно посмотрел на неё паренёк. Дуная решила выдержать стратегическую паузу. Она сделала вид, будто обиделась: надулась и стала смотреть в другую сторону. В какой-то момент ей пришла одна идея; она выждала минут пять, вдруг повернулась обратно к Гермиону и прошептала ему в самое ухо: — Пой! — Чего? — дёрнулся тот. — Пой, тебе говорю! — настойчиво повторила девчушка. — Да о чём же? — не понял Гермион. — Просто думай и пой. — Да мешать же людям будем. — А ты негромко. Вон, колёса стучат, тихонько пой, никто не услышит. Я тебе помогу. Гермион, может быть, и не стал слушать бредни этой девчонки, которую он, честно говоря, немного побаивался, но в этот момент ему и правда почему-то захотелось спеть. О наболевшем. Какой-то замысловатый мотив случайно вспомнился ему; он подхватил его, собрался с мыслями и начал¹: — Вечная метель всё метёт / без конца и края, // Еду я теперь, / и куда, совсем я не знаю. // Неожиданно Дуная сразу подхватила мелодию и стала отвечать ему: — Но тебе тепло, и бояться / нечего тебе; отчего же // Не расскажешь / правду? // — Я боюсь тебя; / ну с чего же // Доверять тебе беду свою, / третьекласснице, девчонке должен я? // — А вот не скажи: / осенью я // Уж в четвёртый класс пошла, / обсчитался, умник! // Вот уж скоро Новый Год, / Студень² там и Рождество, / Но грустишь ты да молчишь, / Рассказал бы, отчего! // Я, быть может, помогу, / Чтоб уныние ушло, / Посмотрел бы ты вокруг, / Как же жить-то хорошо! // — Толку нету от тебя, / Жизнь ещё не поняла, / Лишь хихикать да скакать, / Вот и все твои дела. // А вот мне семнадцать лет, / Кое-что уж понял я, / Осознал я за свой век / Безысходность бытия. // — Эх, несешь ты полный бред, / У тебя жизнь впереди, / Говоришь, как старый дед, / А ведь плакать смысла нет. // Ты меня послушал бы, / Жизнь сладка, коль весел ты, / А в припадке кислоты / Не достигнешь ты мечты. // Если сильно ты грустишь, / Расскажи свою беду, / Будет легче тебе уж, / Растворишь ты в душе тьму. В это время они въехали в наиболее оживленную часть города. Стук колёс, проезжавших по стрелочным переводам, гам пассажиров, громкие объявления водителя трамвая стали звучать всё чаще, но к счастью, на сидящих в торце вагона двух перешёптывающихся детей никто не обращал внимания. Дунае удалось доломать Гермиона, и он всё же согласился рассказать свою историю. Естественно, тоже в виде песни. *** Гермион родился в богатой семье из интеллигенции Косинца. Любовь родителей он не слишком ощущал, зато ощущал конкуренцию с младшей сестрой: обаятельная и разговорчивая, но заносчивая девочка, которая не оглядывалась на брата. Дочь родители любили, лелеяли и прочили значительное будущее, а когда речь заходила о Гермионе, они попросту отмахивались и говорили: “Ну, что-нибудь выйдет, наверное”. Нельзя было сказать, что родители не любили его вовсе; но они частенько поругивали его за проблемы с учёбой, обсуждают его неправильное отношение к сестре, считая, что если бы он ей доверял, то она относилась бы к нему лучше. Однако сама сестра довольна своим исключительным положением и не слишком меняет что-то менять. Гермиону часто доставалось за плохое поведение в школе, которое, впрочем, заключалось не в хулиганстве, а в каком-то нездоровом молчальничестве и безразличии ко всему. Иногда, если он заинтересовался чем-то, он мог подготовить потрясающий доклад, впечатлив любого преподавателя, а потом, получив хороший отзыв, снова погрузиться в апатию, получать плохие оценки и выговоры. Отец считал, что Гермион просто проявляет неуважение к старшим и пытался вразумлять сына, но тот лишь молча выслушивал нотацию и уходил. Ему было всё равно. Ни одна попытка “внушения истины” не оканчивалась никакими успехами, что потихоньку начинало раздражать его родителей. Гермион сам по себе был странным пареньком: тихим, скромным, неразговорчивым, практически не интересовавшимся ничем, не имевшим друзей. Он не считал, себя слишком умным, но за школьные годы он научился разбираться в людях и жизни. Впрочем, выводы он сделал сомнительные: он привержен идее "безысходности мирового бытия", и считает, что делать какие-либо шаги к улучшению своего положения совершенно бессмысленно, так как всё всё равно закончится печально, а намерения почти всех людей он считал по меньшей мере сомнительными. Всегда, когда он хочет начать делать что-то, он сразу начинает думать о провале, о том, что ничего не получится, и бросает дело на полпути к его завершению, а чаще — просто не берётся ничего делать. Гермион считал хорошим то, что много времени уделял размышлениям о скорой смерти и жизни после неё, причём представления о последней у него сложились исключительно самые печальные. Он даже в какой-то мере гордился этим, полагал, что лучше осознаёт суть бытия, чем его сверстники. Но эти мудрствования не помогали ему жить. Он только находился в странном, полубезжизненном состоянии; от полного упадка сил его удерживала лишь поддержка родителей. Он знал, что она скоро кончится, и уже придумал много сценариев того, как сгинет, слоняясь голодным по городским улицам, или уйдёт за город и сгинет там, или пропадёт в горах, добираясь до Пригорья через Волчью Глотку, или… Неделю назад, в последний день перед новогодними каникулами Гермион вышел из себя в школе, когда очередной преподаватель начал читать ему «лекцию» о наплевательском отношении к учёбе. Раньше Гермион никогда не буйствовал серьёзно — самым резким, на что он был способен пойти, было не прийти на один из уроков после перемены. Но теперь ярость появилась у него в душе; она накапливалась в течение последних двух недель. Гермион начал испытывать на себе типичное подростковое помутнение сознания, и от того он стал учиться ещё хуже. В голове его был хаос, он не мог сосредоточиться ни на одной мысли, и лишь раздражение вызывало у него всё вокруг. Ему было не с кем поговорить, не с кем поделиться своими проблемами, и он искренне считал, что так и должно быть, не желая доверять свои мысли никому на свете. Он не смог выдержать очередной нападки, на этот раз — от учителя версификации Занозникова, когда тот стал выговаривать его за очередную невыполненную домашнюю работу (надо сказать, что Гермион практически никогда не делал домашние задания именно по той причине, что ему было всё равно и на учёбу, и на мнение учителей, и на всё вокруг в целом). С ним случилось доселе невиданное преображение: он побагровел от ярости, сгрёб в охапку все учебники, тетради из своей котомки, а затем подошёл к преподавателю и швырнул ему всё это прямо в лицо, сопроводив всё это резким высказыванием вроде «все эти ваши науки — полный бред, господин учитель». После он резко побледнел, развернулся и прошёл в конец класса, сел на своё место и стал смотреть чётко в стол. То, что происходило в дальнейшем, можно было бы пытаться описывать многими красочными эпитетами, но Гермиону уже было всё равно: он не слушал ни разъярённые возгласы учителя, ни крик желающего немедленно исключить “отличившегося” ученика директора, ничего. Он прибыл домой, машинально отдал письмо с требованием прибыть в школу на следующий же день своему отцу. На следующий день отец также накричал на него, что случалось настолько же редко, насколько редко буянил сам Гермион; отец запретил ему выходить из дома на все новогодние каникулы, но главным потрясением для парня стало то, что отец разорвал в клочья его билет на поезд в Трубеж, который был куплен ради Трубежской ёлки. Эта ёлка в городе, построенном крайнами как главный город Пригорья сотни лет назад, была одной из самых сказочных, роскошных в стране, на неё мечтали попасть все дети из восточной части королевства. Туда Гермион со своей семьёй ездил каждый год, это было семейной традицией, которая всегда оставляла добрые воспоминания в его жизни. Ёлка была одним из немногих “светлых островков” в его сознании, доверху забитом упадническими размышлениями. Но теперь он был вконец разбит и подавлен настолько, что ни с кем не говорил, почти не ел всю неделю и даже практически не покидал своей комнаты. За день до кануна Нового года он не выдержал, и, когда родители ушли, сбежал из дома, и несколько часов слонялся по улицам города. Забредя в незнакомый район, он устал и решил сесть на трамвай, чтобы попробовать уехать на нём от своих проблем… *** Они и не заметили, как прошёл почти час, а трамвайчик уже почти доехал до конечной. Гермион и Дуная сидели рядом, прислонясь к спинке скамьи, и не смотрели друг на друга, лишь держась за руки; но когда они пели, им и не требовалось смотреть куда-то, потому что оба они улетали в свою песню. Гермиону, подавленному своей сегодняшней ссорой с родителями, действительно стало легче, от него почему-то ушли унылые мысли, захотелось радоваться, искать в жизни что-то хорошее. Он решил в ту минуту, что ему нужно помириться и объяснится с родителями; что даже то, что он не попадёт на ёлку, не так и страшно, если родители простят его; что можно было бы начать думать по-другому, начать настраивать себя на хороший, а не на плохой исход вещей, и тогда, наверняка, всё станет получаться и всё в жизни наладится... Они оказались в центре города, где заканчивался этот маршрут трамвая. Приближалась конечная. Гермион сообразил, что ему стоило бы пересесть здесь на другой маршрут, чтобы побыстрее вернуться к себе домой: день уже клонился к вечеру. Он стал собираться на выход. Дуная заметила это, встала и хотела было уйти к себе, но Гермион остановил её. — Спасибо тебе, — тихо сказал он. Дуная подмигнула ему и прошла к своей маме. Она начала перешёптываться с ней о чём-то. Гермион же встал и начал двигаться к переднему выходу из трамвая. Когда вагон наконец подъехал к остановке, девочка в суматохе случайно оказалась прямо перед ним, а её мама — за ним. Пришло время платить за проезд. Дуная достала из кармана два гроша, Гермион вытащил из котомки кошелёк и о чём-то задумался. Вот очередь уже начала рассасываться, и перед Дунаей и Гермионом показалось окошко кабины водителя, в которое нужно было расплачиваться. Девочка подняла свою руку, чтобы положить монеты в окошко, но Гермион мягко остановил её тонкую руку. — Стой, — прошептал он ей еле слышно, — иди спокойно. Я заплачу. Дуная не слишком поняла, что произошло (или наоборот?), но послушалась и вышла из вагона. Гермион твёрдой рукой положил шесть двухкопеечных монет водителю и тихо сказал ему: — За троих. Водитель посмотрел на него, но ничего не сказал. Когда женщина, мама Дунаи, подошла заплатить за себя, водитель остановил её и сказал: — Идите. За вас уплачено. *** Взбодрившийся паренёк, улыбаясь, смотрел на падающий снег. Он вдруг понял, что и жизнь хороша, и родители любят его, и что теперь всё станет гораздо лучше. Выйдя вслед за Дунаей из вагона, он прошёл в дальний конец остановки и остался там ждать своего трамвая. Однако через некоторое время, когда подошёл трамвай-сцеп с двумя вагонами, шедший по нужному ему маршруту, и Гермион сел во второй вагон, он обратил внимание на то, что Дуная с мамой не ушли с остановки, а тоже загрузились в трамвай, только в первый вагон. Поначалу это показалось ему нормальным, но когда они вместе с Дунаей одновременно вышли на Вишневской, он сильно смутился. Он развернулся и пошёл в сторону своего дома, но не успел пройти и десяти шагов, как Дуная догнала его и остановила, взяв за руку. Он развернулся, и хотел спросить её, что ей от него нужно, но удержался. Девочка же внимательно посмотрела на него и взяла его за обе руки. Она сказала ему, глядя прямо в глаза: — Покажи, где твой дом. — Зачем тебе? — только и осмелился спросить вконец озадаченный парень. — Я с мамой пойду за тобой. — Но что ты… — Просто доверься, — серьёзным тоном сказала Дуная. — Чудо бывает лишь тогда, когда ты позволяешь ему случиться. Гермион, который уже мог по праву считать всё, что с ним произошло сегодня, чудом, перечить не осмелился. Он зашагал домой, но теперь его правую руку крепко держала Дуная, а по левую руку в небольшом отдалении от них шла мама Дунаи. Это была довольно красивая женщина лет сорока, впрочем, одетая так же бедно, как и сама Дуная; лицо её, похоже, обычно выражало усталость и грусть, но теперь на нём было написано некоторое странное воодушевление. Она несла за плечами старый холщовый вещмешок, который, судя по его внешнему виду, уже активно просился на пенсию. Дуная лишь тихонько хихикала каждый раз, когда Гермион пытался спросить её о том, что именно она задумала, и он скоро оставил попытки разговорить её. Они прошли несколько кварталов, зашли во двор и остановились у подъездной двери. Тут Гермион попытался проявить осторожность. Он спросил подошедшую маму Дунаи, знает ли она, что делает, но та лишь широко улыбнулась и кивнула. Гермион обречённо вздохнул и открыл дверь, пропуская дам вперёд. Они поднялись на самый верх, на четвёртый этаж. Здесь они остановились у богато выглядевшей двустворчатой двери, которая вела в квартиру Гермиона. Он в недоумении взглянул на Дунаю. Она же сказала: — Встань за мамой, чтобы тебя не было видно. Я позвоню в дверь сама. Гермион вновь попытался что-то сказать, но было уже поздно. Дуная позвонила в дверь, её открыла мама Гермиона. Она была в лёгком недоумении от увиденного. — Здравствуйте, сударыня, — вежливо сказала она, — что вам угодно здесь? — Здравствуйте. Не позволите ли узнать, это дом господина… Какое родовое имя? — спросила она тихонько у Гермиона, стоявшего в тени. — Кратцев, — тихо, но чётко сказал он. — Э, да, — обратилась мама Дунаи к даме, — господина Кратцева. Извините, запамятовала. Так он ли здесь живёт? — Да, это мой муж, — подтвердила дама. — Сможете ли позвать его? Есть важнейшее дело. — Позвать? Да, минуточку. Дама сначала развернулась, и пошла в комнаты звать его, но потом ахнула, будто что-то припомнив, и буквально понеслась на всех парах в глубь квартиры. Через пару минут появился статный мужчина лет тридцати пяти или сорока, невозможно было определить, очень свежий, стройный, гладко выбритый, элегантно одетый, и в целом выглядящий предельно аристократично. — Карл А́нджеевич³ Кратцев, к вашим услугам, — сказал мужчина. — Доброго Вам вечера, сударь. Я пришла к вам с известиями по поводу Вашего сына… — начала мама Дунаи. — Сына?! — воскликнул Карл. — О Господи, какими судьбами вас Бог принёс?! Мой сын пропал сегодня без вести, я уже доложил в стражу, поднял всех на ноги!.. Что Вам известно о моём сыне? Мама Дунаи пересказала ему историю скитаний Гермиона по городу. Но потом она сказала что-то ещё… — Вот эти два гроша, — показала она на свою руку, — были в кармане у моей дочери. Она хотела заплатить ими за трамвай, но ваш сын заплатил за неё. Карл А́нджеевич находился в замешательстве. — От Дунаи мне известно всё, что произошло сегодня с Вашим сыном, и то, что произошло с ним неделю назад, я тоже уже знаю. Вы имели право наказать сына как отец, с этим я поспорить не могу. Но я прошу Вас, ради этого одного его поступка, простите ему то, что он сделал. Он сам хочет примириться с Вами, не возбраняйте ему этого. Карл А́нджеевич был поражён. Он спросил, почти так же тихо, как обычно говорил Гермион: — А где же… где он? Где Гермион? — Я здесь, пап, — сказал Гермион, выйдя из тени. Потом какая-то необъяснимая сила толкнула его к отцу, и он обнял его. Тот секунду замешкался, но после смекнул и крепко обнял сына. Дуная же стояла в дверях и почему-то ехидно улыбалась. Потом Карл пригласил Дунаю с мамой и Гермиона за стол, напоил их сладким чаем, познакомился с ними. Потом почему-то долго разговаривал с кем-то по телефону. Наконец, провожая гостей, он сказал маме Дунаи: — Аглая, сударыня… Спасибо Вам. Я не знаю, как вас благодарить. Право. — Что же вы, — смутилась та. — Это Вам спасибо за то, что воспитали такого сына. — Ну как же… — засмущался уже сам Карл. В это время Дуная подозвала Гермиона и сказала ему: — Пока, Гермиончик! Гермиона так ещё никто ни разу не называл. Но он откуда-то нашёл в себе силы ответить: — Пока, Дунаюшка! В ответ уходящая вслед за мамой Дуная широко улыбнулась, а потом задорно высунула язык. А Гермион даже не понял, как он смог сказать это. Карл с женой, всё ещё в шоке от того, что произошло, переглянулись. — Дуная… Ты думаешь о том же, о чём и я? — спросила его она. — Да. Крайна. Вылитая маленькая крайна, — благоговейно сказал Карл. *** На вокзале столпилось необычайное число людей: весёлых, смеющихся, радостных, торопящихся. Все они рассасывались по поездам, готовились отбывать по своим новогодним делам. Многие отправлялись в Трубеж на ту самую крайнову ёлку. Здесь оказались и наши Аглая и Дуная, которым невероятно повезло. В тот самый вечер, в тайне от Гермиона, Карл А́нджеевич позвонил на Косинский вокзал и зарезервировал два билета для Дунаи и её мамы, заплатив за них из личных средств, затем дал Аглае запечатанный конверт и попросил отдать его в кассу вокзала рано утром на следующий день. Уже на вокзале Аглая узнала, что в конверте был чек на билеты; она была поражена подарком родителей Гермиона. Получив билеты, она наскоро собрала дочку, собралась сама и поспешила на поезд. Дуная оказалась на вокзале в первый раз в жизни, и из-за этого немного боялась, и стояла рядом с мамой; впрочем, эта боязнь быстро прошла, и она уже не беспокоилась о толпе, окружавшей её. Они с трудом разобрались в платформах вокзала и добрались до своего поезда, отыскали нужный вагон и уже стояли в очереди, чтобы загрузиться в него. Вдруг совершенно неожиданно появился Гермион. Он вприпрыжку, в порыве воодушевления бежал мимо, очевидно, пытаясь добраться до своего вагона где-то в начале поезда; наверняка он отстал от своих родителей. Он уже представлял, как снова увидит наряженную крайнами Трубежскую ёлку, самую высокую в Пригорье. Когда на неё смотришь, кажется, что она упирается вершиной в небо; её огни, как может показаться, способны просветить любой мрак и заставить каждого поверить в чудо. Быть может, снова воспоют Поющие крайны, и душа улетит ввысь под их голоса; быть может, сам великий пресветлый господин Ивар вернётся с небес, чтобы спеть для ныне живущих, ибо в это время возможно любое чудо. Будут подарки, будет радостная праздничная кутерьма, будут ярмарки, будут хороводы… Будет чистое, светлое новогоднее веселье. Будет всё хорошо, надо только верить в это и стремиться к этому. Он увидел Дунаю, резко остановился и, похоже, был сильно удивлён неожиданной встречей. — Что ты здесь делаешь? — А для чего, по-твоему, сюда люди приходят? — Так ты… Ты в Трубеж? Но как? — Узнаешь, когда время будет. Скажи-ка лучше, как ты-то здесь оказался? Билета ж нету! — Они простили меня, — прошептал Гермион ей в самое ухо, — мы нашли этого господина Занозникова, съездили к нему и я попросил у него прощения. Папа тоже простил, он откуда-то достал новый билет, я не знаю, как! — Ура! — воскликнула Дуная и вдруг шепнула ему на ушко в ответ: — А ведь крайны ближе, чем кажутся! И задорно засмеялась, залезая в вагон. Крайны ближе, чем кажутся. Крылья ближе, чем кажутся. Чудо ближе, чем кажется.