Глава 2

Глава 2

 

Конец пути - увы! - не видится в начале. И кто подскажет нам, где надо бы свернуть, чтоб обойти беду, тревоги и печали? У каждого свой путь... Куда бы ты ни шёл, ты просто оглянись, дойдя до поворота - что ты оставил там, и что ты там нашёл?

 

Е. Родина

  Как человек засыпает? Как он переходит от яви к ночным грёзам? Почему мы никогда не чувствуем перехода, этаково прыжка через границу? Мы хорошо чувствуем и понимаем когда «кино» в нашей голове заканчивается, но не когда оно начинается. Это так чудно. И всё же, можно ощутить приближение к такой границе; это бывает крайне редко и, вместе с тем, очень неожиданно: возле уха слышится мимолётный голос. Он может что-то сказать, что-то спросить, а иной раз – ни то, ни другое – одни только беспризорные звуки, которые не собираются в один смысл. Эти голоса могут просто на секунду разбудить; обмануть слух: настоящие они или почудились? А могут даже, прикрикнув, испугать. Потом невольно может закрасться мысль: «А что если до меня хотели... докричаться?» и от этого становится не по себе.  В этот раз слова наконец дошли до своего слушателя. Подобно шелесту молодой листвы они обратились к спящей девушке.  – Пора вставать, звёздочка. Уже хватит спать, маленькая; просыпайся. – нежная рука невесомо провела по волосам сони, прося исполнить просьбу. «Уже и во сне не поспать...» – Я ж только легла... Ну нет, я буду спать дальше! В подтверждение серьёзности своих намерений она свернулась калачиком и натянула на голову одеяло; только что-то было не так... но что? Одеяло вдруг, ни с того ни с сего, стало тоньше и грубее; пружинистый матрас затвердел и почему-то щекотал пятки, руки, нос; вместо того, чтобы лежать на подушке, голова покоилась на ладони, а воздух вокруг был прохладным и свежим (хотя окно было закрыто). Разлепив глаза и приподнявшись на локтях, студентка принялась осознавать и собирать воедино окружающую её новую, непонятно откуда взявшуюся, действительность, из-за которой кровь бешено застучала в висках. Ноги, как выяснилось, укрывало вовсе не одеяло, а потёртая шерстяная ткань; видимо, некогда она была насыщенного бордово-коричневого цвета. Оставив подробное рассмотрение сукна на потом, взгляд соскользнул на примятую траву, что ещё некоторое в время назад, вроде как, была периной.  Медленно подняв голову и посмотрев вокруг. Широко распахнутые глаза с растерянностью и беспомощностью озирались вокруг; и пусть они были слепы, могли видеть просыпающийся мир лишь размыто – остальные чувства помогали отшлифовать его образ: до слуха доносилось дыхание лёгкого ветра, раскачивавшего тонкие озеленившиеся веточки на верхушках деревьев; заливистое хохотание зяблика; мерное колыхание камыша неподалёку, а в нём – кваканье просыпающихся лягушек. Обоняние улавливало аромат фиалок; запах утра, коры деревьев и волны ленивой речки.  Как заворожённая, несчастная потихоньку встала на ноги, потерянно прижимая к себе плотную материю, которую машинально переминала пальцами.  «Помогите?..», – единственное, что сорвалось с губ изумлённой потеряшки. Звук собственного голоса немного привёл её в чувства и было принято решение, пока что, осмотреть то, что находилось в цепкой хватке. Как выяснилось, это был плащ, по крою походивший на пончо; края мантии украшали незамысловатые треугольные узоры, вышитые, казалось бы, золотой ниткой.  Утро на маленькой «чудо-полянке» выдавалось довольно прохладным, а она, как легла спать, так и была в одних ночных майке да шортах. Надев плащ, стало понятно, что он доходит до щиколоток. После того, как девушка утеплилась и натянула объёмный капюшон по самый подбородок, она улеглась на спину, сложив руки на животе. «Т-а-а-к, главное – спокойно... Полежим, а там авось само рассосётся...» Но время всё шло и шло: освещая и обогревая землю поднималось яркое, почти белое солнце, а проснувшиеся птицы уже во всю принялись перепевать друг друга. Пробудилось всё: от тоненькой травинки до ясного, разодетого в кружево облаков, голубого неба. Словом, всё благополучно оставалось на своих местах и даже не думало исчезать. «Мамочки мои, – проговорила ничего не понимающая девушка и, усевшись по-турецки, продолжила размышлять уже вслух. – Где я?.. Почему я тут? Откуда всё это? Как!.. Всё-всё-всё, – осеклась она. – Надо собраться. Хотя, на удивление, я и так слишком спокойна для такой ситуации: не ору и не бегаю по кругу как оголтелая, однако же!.. Главное, что со мной всё хорошо (по крайней мере сейчас), – глубокий вздох, – А теперь пораскинем мозгами: был обычный день, я вернулась в комнату, туда-сюда и легла спать; вероятно это просто очень реалистичный сон, но мне никогда не снились такие; тем более, мысли ясные, картинка статична, а в моих снах место всегда постоянно менялось, двигалось... Так, пальцы в порядке, все на месте; сейчас накарябаем палочкой какое-нибудь слово и перечитаем... Буквы не плывут, не меняются, вполне читабельны.  Конечно можно было бы рассматривать вариант похищения, но это само по себе глупо! Во-первых, кому я сдалась? Во-вторых, я закрываю дверь чуть ли не на амбарный замок и проснулась бы даже от малейшей попыток её открыть, у меня чуткий сон. А в-третьих, что это за ерунда: увезти из города и потом бережно уложить похищенного досыпать возле речки-вонючки, дескать, лежи, спи? Не-е-т, это полная ерунда, должно быть что-то другое... Ладно уж, что сидеть на месте? Раз так – тогда пойду... гулять.» Так и начался её неторопливый путь.  Аккуратно шагая вдоль реки, очень хотелось рассмотреть её получше, но, к сожалению, безуспешно. Поганая слепота нагло крала возможность насладиться очаровательной простотой водного пути: зелёная скатерть из круглых листьев и жёлтых цветов кубышки на вялых волнах обрамляли высокий камыш и рогоз; а в другой части водоёма добротно распласталась мелколистная ряска. Все цвета шевелились и сливались друг с другом: будто по не высохшим краскам на картине провела чья-то хулиганистая ладонь. Движение и цвет – единственное, что оставалось; это всё, в чём сжалилась незрячесть.  «Ну почему моих линз с собой нет?! – простонала новоиспечённая путница. – Сейчас бы шла и горя не знала, но нет! Теперь бойся лишнего движения под ногами и молись, что бы это не была змея (лягушка или слизняк – меньшее из зол).» Вдоль еле различимой тропинки росли, то там, то здесь, высокие густые деревья; их длинные ветви походили на руки и каждый раз, когда их листья шуршаво колыхались, то создавалось впечатление, что они тихохонько шепчут, подсказывая нужную дорогу.   Тропа, почти полностью заросшая молодой травой всё тянулась и тянулась сплошной изгибистой линией, как отброшенная после игры гигантская скакалка; пути с рекой разошлись и та уже давно была оставлена позади. Теперь одинокую путницу приветствовал высокий пушистый хвойный лес, расположившийся на холмистых равнинах по левую руку, а по правую – обширные луга, усыпанные полевыми цветами; ещё дальше виднелась огромная чаща, а за ней горы. Сколько прошло времени – неизвестно; может три или даже пять часов, а возможно не прошло и часа: ни наручных, ни телефонных часов при себе не было; собственно, при себе вообще ничего не было, даже мыслей о том, что делать, куда следует идти, чего именно искать.  От усталости ноги загудели и запетляли вправо. Усевшись с тяжёлым вздохом под раскидистыми ветвями одинокой ели (совсем не далеко от тонкой дорожки), девушку принялись щекотать в объятьях высокие травы, а раскрывшиеся бутончики незнакомых цветов, словно с любопытством, сверху вниз осматривали неожиданно посетившую их гостью; а та, как в знак приветствия и признательности за радушную встречу, осторожно и ласково провела по ним ладонью. Сильный порывистый ветер спустился с далёких гор; под силой его крыльев покачнулись близрастущие дубравы; вот он стремительно настиг сосны, ели и пихты напротив почти неподвижно сидящей путницы, а после долетел и до неё самой, но уже не яростным натиском, а ласковой, чуть откидывающей назад, тёплой волной, которая не могла не привести в восторг и сдержать широкой улыбки тоже было невозможно. – Отрада-то какая! – тихо и внезапно раздались слова сбоку, заставившие несчастную подскочить, побледнев от ужаса; она глубоко задышала, пытаясь вернуть сердцу более менее спокойный ритм и, с глазами переполошённого зайца, взглянула на неожиданного соседа. Рядом с ней, оперевшись спиной об то же дерево, сидел старец, одетый в изъеденной временем одежонке, которую он, по всей видимости штопал и перештопывал несчётное множество раз; однако, теперь уже никакая починка не могла спасти его платья: многочисленные, некогда пришитые, заплатки свисали кусками, а из них в разные стороны топорщились выцветшие нитки; словом, от того, что когда-то, может, и было одеждой, остались одни лохмотья. Впрочем, старика это не волновало; он был в прекрасном расположении духа: глаза на его испещрённом морщинами лице были блаженно прикрыты, белоснежные усы растянула прячущаяся под ними улыбка; одной рукой он задумчиво поглаживал не менее густую седую бороду, а другой – держал прижимая к себе длинную крепкую палку, явно служившую ему опорой при ходьбе. Лёгкое дуновение тёплого ветерка едва растрепало посеребрившиеся волосы, наполовину прикрытые накидкой из такой же полурванной ткани как и всё его одеяние. Незнакомец выглядел настолько по-сказочному, такой спокойный и излучающий добродушие, что от него было тяжело оторвать взгляд. Немного успокоившись, девчушка уселась на своё прежнее место, и, сведя над бдительными и в то же время любопытными глазами тёмные брови, смогла выдавить из себя одно короткое: «А?» – Хорошо, говорю, здесь. Отрадно, – с удовольствием выдохнув последнее слово произнёс загадочный, непонятно откуда появившийся, старичок, – Правду говорю, а, внучка? – Правду, дедушка... – Вот те на! Право, чего ты сидишь как кошка перед прыжком на мышь? Только что ты сама как ветер была – беззаботная и лёгкая. – Ну я, как бы так сказать?.. немножко не успела Вас заметить. Вас действительно как ветром надуло... – Тю ты! Прости, внученька, балбеса старого! – смущённо почесав затылок прохихикал он и устремил на собеседницу блестящие бледно-янтарные глаза, – Вовсе не хотел пугать тебя; сколько пока ещё помню себя, всегда тихо ходил. Козочка моя милая и та, что не подхожу к ней, дабы на свет божий вывести погулять, чуть не каждый раз норовит меня со страху пополам переломать аки ветку сухую. – Ха-х! А почему сейчас Вы ходите один? – Чего это «один», внучка? Так вот же она! – старик вытянул руку в ту сторону, где начинали свой рост высокие заросли луга и, как только понял, что ладонь его указывает куда-то в даль, недоуменно спросил, – А где она?! Вот же коза.. опять занырнула уесться по самые уши! Корка, а ну выбегай! – раздался короткий, но пронзительный зазывающий свист и, откуда-то из середины луга, начал слабо звенеть колокольчик и чем ближе он становился, тем громче дребезжал; и вот из травы, в припрыжку, выскочила рогатая коза, белая, с чёрным пятном на левом боку и на правом глазу.  – О! И правда коза, – усмехнулась девушка, оглядывая дурачливое животное широко открытыми глазами, а после с лёгким сарказмом, которого её «сосед» не услышал, произнесла, – Прелестное создание! – А умная какая. Нравится – купи! – старик хитро прищурился и, судя по щекам, едва тронутым румянцем, широко улыбнулся, – Купи козу, голубушка; глянь какая шерсть – шёлк! Нрав задорный, глаз блестит, копыта бьют, рога бодают, а молоко какое – ой-ой-ой!.. Разве не хочется тебе молочка, внученька? Вижу ты немало прошла, пить, возможно, шибко хочешь. – Ну ты и пройдоха, дед! Уж извини, но чего уж мне точно не хватает для полного счастья, так это твой козы... Благодарствую, но откажусь; да и в карманах ничего нет! Как и самих карманов. – Хе-хе, эвон как лихо ты разошлась! Вот точно как она, – весело произнёс он, указывая пальцем на белое сумасшедшее пятно,с боевым блеянием принявшееся бодать воздух, при этом бегая туда-сюда боком. Это очень рассмешило несостоявшуюся покупательницу, которой теперь стало очень легко в такой необычной, если так можно назвать, компании; а дед, между тем, засетовал девчонке на четырёхногую подопечную, – Тьфу ты! Попалось же мне такое тупорылое создание... Ох, прости, Отец милостивый, что скажешь! И ты на меня, милая, не серчай; отвлечь от думок тебя хотел. – У тебя получилось. И вовсе я на тебя не сержусь; мне и правда лучше стало. – Ну слава богам, внученька. Думаю, и не отдал бы я Корочку; хоть она и чучело с занозой в одном месте, а всё-таки не подымается рука на кормилицу. – Как? Корка? Что за имя такое? – А самое простое – Корка Хлебная. – Ну ты голова, дед! Это надо же так назвать. – А то! Голова у меня – хоть куда. Веришь, сам на себя не нарадуюсь! – А тебя-то самого как зовут? – Дедом и зовут. – Ну ладно тебе! По имени как? – Так... ну как?.. Тьфу, та окстись ты наконец, дурная! И душу и глаз, зараза, выбьешь! – в него, заигравшиь, врезалась коза, – Не помню... Хоть убей – не помню. Сколько хожу по свету, так все дедом и зовут. – И долго ты уже так ходишь? – Очень долго... – А лет тебе сколько? – Внучка! Спроси у старика что попроще! На это девушка только робко хохотнула в ладошку и улыбающимися глазами смотрела на дедушку; он  и в самом деле общался с ней как с внучкой, которая наконец приехала его повидать, разговаривал весело и непринуждённо, легко и открыто; и не было ни единого сомнения в том, что он готов дать ответ на разные – кроме как о себе – вопросы и помочь советом. – Дедушка, скажи, куда мне пойти?.. Ты не надумывай обо мне всякого, но... я не знаю где нахожусь и куда нужно направляться; я совсем одна, тут у меня никого и ничего нет. – Я понимаю тебя, детонька моя, – дряблая рука ласково провела по блестящим каштановым волосам девушки, подбадривая, – Я ведь как и ты сейчас – душа неприкаянная... Я много где был, много чего видел и уже о многом ведаю; однако теперь даже самого неотрывного от человека – имени! – вспомнить не могу. Я помню мир прошлый и знаю мир нынешний, но уже совсем позабыл себя. Сейчас мы с тобой одинаковы: у обоих ни кола, ни двора; за душой ничего, ноги наши босы, глаза наши слепы, – откуда он знает? Как он это понял?! – Просто знаю, внучка; закрой, закрой рот – муха залетит! Сказал же тебе, что много вещей разных ведаю. И всё же, у тебя всё впереди: и горе тяжёлое и радости великие, обидные поражения и сокрушительные победы; и будет у тебя всё и мир ты увидишь. Главное – ты знаешь кто ты, а куда идти – неважно. Куда б не занесли тебя ноги – ты везде в нужном месте. Ох-х, помоги-ка дедушке подняться, миленькая. Выслушав наставление с затаённым дыханием она живенько подскочила и принялась помогать ему встать; придерживая друг друга за руки, они вернулись на дорожку; старик сказал держаться этого же пути и идти, идти... а там вскоре и голоса человеческие будут слышны; пойдёшь на них и будет тебе малюсенькое поселенье. – Только, внученька, хоть тебе там дурного ничего не сделают, долго там не оставайся, – глаза его забегали, словно он пытался припомнить всё, о чём нужно было предостеречь, – Был я там, дивными товарами люди торгуют, волшебными, чудесными... Но есть из них люди, что из корысти своей, нехорошим делом промышляют, ой нехорошим, милая!.. Впрочем, ты сама в том убедишься. – Хорошо, я тебя поняла; надолго там не останусь. Отдохну и сразу опять... в дорогу. – Вот и славно, вот и умница. Ох! Что ж за голова моя такая! Возьми-ка, родная, монетку, – он принялся торопливо доставать маленький кожаный мешочек, который подвязал к бечёвке, чтобы носить на шее. Достав из кулёчка небольшой медный, дед настойчиво всунул его в отнекивающуюся худенькую розовую ладошку, – Бери я сказал, не обижай старика! А теперь ступай; не спеша доберёшься, а там и вечереть потихоньку начнёт. Корочка! – в ответ: ни «бе», ни «ме», ни «ку-ка-ре-ку», – Ты глянь, опять удрала... а я думаю, чего это так тихо стало. Да ну ладно! Давай прощаться, внученька; а там, с милостью богов, ещё свидимся. – Я только с радостью встречусь с тобой снова, дедушка! Они крепко обнялись и старичок заглянул ей в глаза с таким признанием, с такой нежностью, что казалось вот-вот проронит слезу: уже долгое время с ним никто не заговаривал. Помахав на прощанье, молодая особа с новыми силами пустилась в путь; а в спину ей горячо повторилось напутствие: «Не засиживайся, не засиживайся там, внучка!» Затем тихонько, словно самому себе, он пробормотал: «Тебя в родной хатке давно ждут не дождутся...» Едва расслышав последние слова, девушка с недоумением остановилась, и только она собралась обернуться, дабы переспросить, как вдруг коротко звякнул колокольчик Корки, а позади никого; и только неподалёку в еловом бору начала раздаваться дрель работяги дятла. – Чертовщина какая-то! – запустив подрагивающие пальцы в волосы, жарко прошептала она, пытаясь вглядываться перед собой в поисках нового старого знакомого, но безуспешно; к тому же, нужно было снова продолжать скитание в полном одиночестве.  Шагая по согретой солнцем пыльной земле и разглядывая подаренную медную монетку, босоногая промолвила: «Его тут словно никогда и не было...»