Глава 6. Наша Йен

Четыре месяца миновало с тех пор, как Фугаку починил крышу. За это время Йен перестала быть для квартала «дочерью Орочимару» и сделалась просто — Йен. Странной, колючей, с языком, о который можно порезаться, но — своей. Перемена не случилась в один день и не по чьему-то велению. Она просочилась в квартал, как вода сквозь старую кладку, — незаметно, но неумолимо, заполняя каждую трещину в той стене отчуждения, которую Йен возводила четыре года. Она не искала этого. Она вообще ничего не искала — просто жила, как жила: ходила в лес, собирала травы, варила отвары, разговаривала с котом и не подпускала к себе людей, пытавшихся влезть в её жизнь. Но люди — особенно такие люди, как Учиха — имеют обыкновение влезать, даже если их не звали. Влезают с пирогами, с вопросами о здоровье, с предложениями помочь донести воду, с той особой, въедливой настойчивостью, какая отличает кланы, привыкшие выживать под давлением: они держатся друг за друга, потому что иначе — пропасть. Крови Учиха в ней не было. Но жила она на их земле. И они, сами того не заметив, начали числить её своей. Началось со стариков. В квартале их много — тех, кто помнит основание Конохи, кто схоронил детей в войнах, кто доживает век в тесных домах с продуваемыми стенами и надеждой, что внуки не повторят их судьбу. Эти люди видели слишком много, чтобы испугаться девчонки с вертикальными зрачками. На их глазах умирали товарищи, горели дома, предавали те, кто клялся в верности. Йен для них была не страшной — привычной. Очередной странностью в мире, который давно перестал быть понятным. Ухаживать за ними было некому: молодёжь на миссиях, женщины при деле, а наёмные сиделки в квартал Учиха не совались — платили скудно, а проблем выше головы. К тому же ходили слухи, что квартал вот-вот переселят, и никто не желал связываться с временной работой, способной оборваться в любой день. Йен начала с бабки Уеды. Старуха обитала через три дома от неё — глухая на одно ухо, с больными ногами, которые перестали слушаться с прошлой зимы, когда она поскользнулась на обледенелых ступенях и сломала шейку бедра. Кость срослась криво: хорошего костоправа в квартале не держали, а везти в гражданскую больницу означало расписаться в том, что Учиха не могут позаботиться о своих стариках. Внучка Уеды, Сакура — девчонка лет четырнадцати, генин, вечно пропадавшая на заданиях, — оставила бабке запас еды на неделю и ушла. На пятый день еда кончилась, а бабка Уеда не могла добраться до колодца. Она лежала на футоне, пила воду из кружки, поставленной в изголовье, и считала трещины на потолке, потому что больше нечем было занять глаза. Йен пришла не потому, что кто-то попросил. Она просто услышала — через стенку, через улицу, сквозь дневной шум квартала — тихий стон. Не тот, что кричат, когда есть кому кричать. Тот, что вырывается из горла, если боль становится такой привычной, что перестаёшь замечать её, пока она не напомнит о себе резким движением. Йен перелезла через забор — дверь оказалась заперта изнутри, а бабка Уеда не могла подняться, чтобы открыть. Старуху она нашла в спальне, на полу: нога вывернута, глаза мутные, уже не разбирающие, куда глядят. Бабка Уеда попыталась доползти до колодца, упала и лежала теперь на холодных досках, чувствуя, как стынь поднимается от пола к спине, к сердцу, туда, где давно уже ничего не грело. — Ты кто? — спросила бабка Уеда, когда Йен подняла её и уложила обратно на футон. Голос у старухи был сухой, как осенняя листва, и такой же ломкий. — Соседка, — ответила Йен. — Молчите, силы поберегите. Ногу она вправила быстро, чисто — так, как учили в лесу, где каждый вывих мог означать смерть, а каждая ошибка — медленную агонию, которую некому облегчить. Бабка Уеда зашипела сквозь зубы, но не закричала: старые Учиха умели терпеть. Пожалуй, единственное, чему их учили лучше, чем владеть оружием. Йен сварила отвар из трав, которые всегда носила при себе в потёртом кожаном мешочке. Трава для боли, трава для сна, трава, чтобы кровь не застаивалась в больных ногах. Напоила старуху, укутала в одеяла — свои, принесённые из дому: у бабки Уеды одеяла были тонкие, ветхие, с вылезшей шерстью. Сидела до вечера, пока старуха не заснула ровным, спокойным сном — впервые за много ночей, если судить по теням под глазами и морщинам, прорезавшим лицо, как русла высохших рек. Утром она пришла снова. С кашей, сваренной на воде — молока в доме не водилось, а просить у соседей она не умела. С новым отваром, собранным в лесу, пока солнце не взошло. С дровами, которые нарубила сама, потому что те, что принёс Шисуи месяц назад, кончились, а просить ещё она не умела. Вообще не умела просить. Только давать. Только платить. Только быть в долгу — потому что долг это связь, а связывать себя с другими она умела. Бабка Уеда смотрела на неё долго. Взглядом, прошедшим три войны, похоронившим мужа и двоих сыновей, видевшим, как горел дом соседей во время атаки Девятихвостого, и не дрогнувшим. Теперь этот взгляд был устремлён на девчонку с вертикальными зрачками, и страха в нём не было. — Ты та, чей отец — змеиный саннин? — спросила бабка Уеда. Голос всё ещё сухой, но в нём прорезалась жёсткая, цепкая нотка — та, что отличает стариков, решивших, что терять им больше нечего. — Да, — сказала Йен. — Он самый. — А глаза у тебя как у кошки. — Знаю. — Хорошие глаза, — сказала бабка Уеда. — В темноте видят? — Видят. — Тогда достань мне с чердака коробку. Синюю. Внучка мои письма туда запрятала, боится, что прочту. А я хочу прочесть, пока глаза ещё видят. Йен принесла коробку. Не спросила, почему старуха не попросила внучку. Не спросила, почему вообще доверяет дочери Орочимару — с кошачьими глазами и руками, пахнущими лесом. Просто принесла. Поставила старухе на колени, поверх одеяла, и вышла, притворив за собой дверь. С тех пор бабка Уеда стала первой, кто называл её не «Йен-сан» и не «дочь Орочимару», а просто — «наша Йен». Это словосочетание — короткое, тёплое, безлично-личное — разошлось по кварталу быстрее, чем слухи о новом приказе совета. Оно не требовало ни объяснений, ни оправданий. Оно просто обозначало факт: эта девчонка — своя. Не по крови, не по клану, не по той дурацкой присяге, которую приносят ниндзя, а по чему-то более простому и куда более прочному. «Наша Йен» таскала старикам дрова, подновляла заборы, выуживала застрявших в трубах котов, ругалась с торговцами на рынке, когда те завышали цены для Учиха. Торговцы боялись её не потому, что она могла ударить, — она никогда не поднимала руку на тех, кто слабее. Они боялись её взгляда. Того, как она смотрела на товар, на весы, на руки продавца и вдруг начинала называть цифры — точные, безошибочные, те, которые торговец пытался утаить, перекладывая гири или подсовывая товар второго сорта. Откуда она знала — не спрашивали. Просто начинали улыбаться и делать скидку. А однажды, когда трое подвыпивших генинов из главного клана решили «проучить» мальчишку-Учиха, посмевшего глянуть на их девчонку, Йен вышла из тени так тихо и так внезапно, что пьяные забыли, зачем явились. Она не угрожала. Не возвышала голоса. Просто стояла в двух шагах от них, скрестив руки на груди, и смотрела. Её глаза в темноте горели — не светились, не отражали свет, а именно горели, жёлтым, холодным, немигающим огнём. — Идите, — сказала она. — И не возвращайтесь. Они не вернулись. Говорили потом, что одному из них три ночи подряд снились кошмары: просыпался в холодном поту, кричал, будто в углу кто-то стоит, но в углу было пусто. Вероятно, совпадение. Просто у пьяного генина оказалась слабая психика. Шкодила она тоже по-своему. Не злобно, не жестоко — а так, чтобы напомнить: она здесь, она существует, она не просто удобная соседка, которую можно использовать. Колючесть её была не защитой — проверкой. Она проверяла, кто выдержит, кто не отшатнётся, кто не побежит жаловаться старейшинам, что «эта девка совсем обнаглела». Выдержавшие получали право называть её «нашей Йен». Остальные просто держались своей стороны улицы, и это устраивало всех. Когда старейшина клана, старый ворчун по имени Ясухиро, начал причитать, что «эта девица слишком много о себе возомнила, если сам глава клана ей крышу латает», Йен дождалась ночи и переставила все камни в его саду камней. Не сломала, не испортила — переставила. В прежней последовательности, но каждую композицию сдвинула на полметра влево. Работа была тонкая, ювелирная, заняла три часа, и за всё это время ни одна собака в квартале не тявкнула, ни одна соседка не выглянула в окно. Лес помогал ей. Лес умел прятать тех, кого считал своими. Ясухиро проснулся поутру, вышел в сад и замер. Стоял на крыльце в ночном кимоно, с чашкой риса в руке, и смотрел на камни. Смотрел полчаса. Потом сказал жене — та стояла за его спиной и ни о чём не спрашивала, потому что сама видела из окна, как Йен на рассвете кралась к себе домой: — Или я схожу с ума, или мир сдвинулся. Жена, женщина умная и знавшая, когда лучше промолчать, ничего не ответила. Только забрала у него чашку с остывшим рисом и пошла греть новый. Через три дня камни вернулись на место. Ясухиро больше не ворчал. И даже кивал Йен при встрече на улице — сухо, коротко, но без прежнего презрения. Этого хватало. Молодняк она дразнила постоянно. Подростки Учиха — шумные, гоноровые, вечно доказывающие друг другу, кто круче, — поначалу пытались её задирать. Быстро поняли, что с ней этот номер не проходит. Она не повышала голоса, не угрожала, не жаловалась Фугаку, хотя могла бы. Она просто переигрывала. Всякий раз, когда кто-то из них пробовал утвердиться за её счёт, Йен находила способ напомнить, кто здесь хозяйка положения. И делала это так, что формально придраться было не к чему. Просто вела себя как обычно. Кендзи, пятнадцатилетний задира с вечно взлохмаченными волосами и руками, которые он не знал куда деть, однажды решил, что станет носить ей «подарки» — дохлых мышей, точно коту. Первого мышонка Йен приняла с каменным лицом, поблагодарила коротким кивком и унесла в дом. Второго — тоже. На третье утро Кендзи обнаружил на своём пороге дохлую ворону. Крупную, чёрную, с расправленными крыльями, уложенную так аккуратно, будто она спала. Ворона была мертва ровно настолько, чтобы Кендзи осознал: это не случайность. И достаточно свежа, чтобы он не мог отделаться мыслью, будто она просто свалилась с неба. Мышей он больше не носил. И задирать Йен перестал. А через месяц, когда у бабки Уеды опять отказали ноги, именно Кендзи первым прибежал к Йен, сбивчиво объясняя, что старухе худо, что она плачет, что не может встать. Йен посмотрела на него долгим взглядом, от которого у него свело живот, а потом кивнула и пошла за своим мешочком с травами. С тех пор Кендзи сделался её тенью — не назойливой, не навязчивой, но всегда готовой поднести воды, нарубить дров, сбегать на рынок. Йен не просила. Он делал сам. И она позволяла. С девчонками выходило сложнее. Они не задирали — они шептались за спиной, пересмеивались. «У неё глаза как у змеи». «Она спит в гробу, я слышала». «Она варит зелья из лягушек и пьёт кровь младенцев». Чем чудовищнее были слухи, тем больше в них сквозило отчаяние — попытка объяснить то, что не укладывалось в их маленький, аккуратный мир, где всё делилось на своих и чужих, на хороших и плохих, на Учиха и всех остальных. Йен в это деление не помещалась. Она была слишком странной, чтобы считаться своей, и слишком полезной, чтобы оставаться чужой. Йен не обращала внимания, пока однажды не перехватила взгляд Рины — дочери старейшины Ясухиро. В том взгляде не было ни любопытства, ни страха. Там стояла жалость. Сладкая, приторная жалость к «бедной сиротке с уродливыми глазами». Жалость сытых, согретых, уверенных в завтрашнем дне — тех, кто может позволить себе сострадать стоящим ниже. Наутро Рина проснулась с россыпью мелких синяков на лице. Не от побоев — от укусов. Комариных. Только вот комары поздней осенью не водятся, и синяки складывались в узор, напоминающий кошачьи следы. Три дня Рина не выходила из дому, растирая лицо мазями и умоляя мать не звать лекаря. Мать не звала. Мать, видевшая из окна, как накануне Йен стояла под сосной напротив их дома и смотрела на окна спальни Рины ровно до тех пор, пока в доме не погас свет. Рина больше не жалела Йен. И не шепталась за спиной. А через месяц, когда у неё начались боли, которых она не понимала и боялась открыть даже матери, именно к Йен она пришла в полночь, стучась в дверь дома номер семнадцать дрожащими пальцами. Йен открыла, оглядела её — трясущиеся руки, тёмные круги под глазами — и сказала: «Заходи». Напоила отваром, объяснила, что происходит с её телом, дала травы на следующий месяц. И ни разу не напомнила о тех синяках. Рина стала приходить снова — за травами, за советом, иногда просто посидеть на крыльце, пока Йен пьёт чай и смотрит на лес. Подругами они не сделались — Йен не умела дружить. Но Рина перестала бояться. И перестала жалеть. Это было важнее. Но выпадали и другие дни. Дни, когда Йен выходила на улицу не с корзиной трав или ведром для воды, а с лицом человека, только что вернувшегося с войны. Бледная, с плотно сжатыми губами, с глазами, которые смотрят не на, а сквозь. В такие дни она не шкодила и не помогала. Она просто сидела на крыльце, куталась в старый плащ и глядела в сторону леса. Кот сидел рядом, и оба молчали. Молчание у них было разное: кошачье — тяжёлое, внимательное, и человеческое — пустое, как колодец, из которого вычерпали всю воду. В такие дни к ней не подходили. Даже дети, самые бесстрашные, обходили дом номер семнадцать по другой стороне улицы. Не потому, что боялись. Потому что чуяли — сейчас нельзя. Сейчас она там, где им её не достать. Сейчас она в лесу, даже когда сидит на крыльце. Люди, видевшие Йен в такие дни, говорили, что она пахнет иначе. Не травами и не дымом, а чем-то сырым, тяжёлым, древним. Запахом корней, уходящих под землю на километры. Запахом того, чему не следует выходить на свет. Запахом леса — но не того, что стоит за восточной границей, а того, что был здесь до людей, до домов, до самого слова «Коноха». Фугаку в такие дни приходил сам. Не с расспросами. Не с поручениями. Просто садился рядом на крыльцо и молчал. Иногда приносил чай в термосе, заваренный Микото по особому рецепту — с имбирём и мёдом, от которого Йен сперва отказывалась, а потом привыкла и ждала. Иногда просто приходил и сидел, положив руки на колени, глядя туда же, куда смотрела она. О важном они не говорили. Фугаку рассказывал о погоде, о ценах на рис, о том, как Кендзи опять расколотил окно в академии, а родители отказываются платить, потому что «это не наш мальчик, это тот хулиган, что якшается с вашей лесной девицей». Йен слушала, кивала, иногда вставляла едкие замечания, от которых Фугаку усмехался — редко, но искренне. Она знала, зачем он приходит. Не за сведениями. Не за подмогой. За тем, чтобы напомнить ей: она не одна. Что есть кто-то, кто посидит рядом, не требуя ответов, не требуя объяснений, не требуя, чтобы она была кем-то, кроме себя самой. А потом, когда молчание тяжелело, когда тени от деревьев начинали удлиняться и солнце клонилось к закату, она говорила то, что узнала в лесу. Не прямо. Никогда — прямо. Прямые слова предназначались для тех, кто не разумеет языка теней. — На южной дороге сегодня было шумно, — могла сказать она, глядя на закат. — Много повозок. С железом. Фугаку не спрашивал, откуда она знает. Лес видел далеко. Лес слышал больше, чем любая разведка, чем любая сеть информаторов, какую мог выстроить клан. Лес не спал никогда. И Йен, хозяйка леса, слышала то же, что и он. Чувствовала то же. Видела то же. — С железом? — переспрашивал Фугаку, и голос его делался тише, внимательнее. — И с людьми. Много людей. Вооружённых. Идут к восточным воротам. Не в деревню — в обход. — Она выдерживала паузу, прислушиваясь к чему-то, чего он не мог расслышать. — При них собаки. Три. Овчарки. И ещё одна — волкодав. Старый. Припадает на правую заднюю лапу. Фугаку кивал. Запоминал. Не спрашивал, как она могла различить собак на расстоянии двадцати километров — через лес, через холмы, через все преграды, делавшие такое знание невозможным для обычного человека. Спустя сутки его люди докладывали: на восточном тракте замечены отряды наёмников, идущие будто бы в Страну Волн, но зачем-то дающие крюк в двадцать километров. С ними четыре собаки. Три овчарки, один волкодав. Волкодав хромает. Так Йен передавала сведения. Обрывками, намёками, между «как ваши дела» и «не забудьте починить забор у бабки Уеды, а то он опять рухнет, она вчера едва не сломала вторую ногу». Фугаку научился читать между строк. Научился слышать то, что она не договаривает. Научился отличать минуты, когда она говорит о погоде, от минут, когда сообщает о передвижении войск, а жалобы на рыночные цены — от предупреждения о готовящемся обыске. Она не предлагала себя в качестве шпиона. Не просила платы. Не требовала благодарности. Просто сидела на крыльце, пила имбирный чай и смотрела на лес, рассказывавший ей то, что люди предпочли бы скрыть. А он сидел рядом и слушал. Этот вечер был таким же, как многие. Йен возвращалась из леса усталая, но спокойная. Сегодня Старый говорил мало — больше слушал. Она рассказывала ему о квартале, о том, как бабка Уеда наконец прочитала все письма и сказала, что теперь можно и умирать, если понадобится. Старый не ответил, но Йен почувствовала, как корни под ней шевельнулись — одобрительно, кажется. Он любил, когда люди принимали смерть не как врага, а как соседку, с которой можно договориться. Это было мудро. Это было по-лесному. Она вышла на окраину, когда солнце уже село, но небо ещё держало остатки света — бледно-сиреневые, прозрачные, какие случаются только поздней осенью, когда воздух сух и холоден, а звёзды всходят рано, будто торопятся занять положенные места. Лес остался за спиной. Она ощущала его присутствие — тяжёлое, древнее, точно дыхание спящего великана. Лес не отпускал её. Лес ждал. Лес всегда ждал. Впереди лежал квартал. Дома с зажжёнными окнами, запах дыма из труб, редкие прохожие, спешащие домой, пока не стемнело окончательно. Здесь, на границе, сталкивались два мира — лесной и человеческий. Йен стояла между ними, как всегда, и чувствовала, как они тянут её в разные стороны, разрывая на части, которым никогда не срастись обратно. Она шла по главной улице, когда заметила Микото. Жена Фугаку стояла у дома старейшины Ясухиро. Не на крыльце — у калитки, в той позе, которая говорит, что разговор завершён, но уйти пока не выходит. Левая рука прижата к животу — жест, подмеченный Йен у женщин, когда они хотят спрятать боль. С Микото беседовал сам Ясухиро — старый, сгорбленный, с живыми глазами, не упускавшими ни единой детали. Его ладони лежали на навершии трости, и пальцы — сухие, костлявые, с распухшими суставами — легонько постукивали по дереву в такт словам. Йен замерла в тени старой сосны. Не прячась — просто остановившись, потому что в этой картине таилось что-то неправильное. Что-то, чего она не могла уловить разумом, но от чего внутренности стянуло в тугой холодный ком. Микото слушала старейшину, кивала, отвечала. Лицо её оставалось спокойным, как всегда: Микото умела держать лицо, даже когда мир рушился. Жена главы клана — это звание обязывало улыбаться, когда хочется плакать, и молчать, когда хочется кричать. Но Йен смотрела не на лицо. Она смотрела на ауру. Об этом даре она не рассказывала никому. Лес открыл ей его в первый год, когда она лежала под старым дубом и училась видеть не глазами. Она просто — видела. Не всегда, не каждого, но порой — когда человек стоял на пороге между жизнью и смертью, когда тени сгущались вокруг, когда внутри уже обозначалась трещина, не замеченная ни одним врачом, но всегда видимая лесу, — она видела. Аура Микото была красивой. Всегда была — Йен подмечала это и раньше, мельком, когда Микото приносила еду или останавливалась перемолвиться у калитки. Тёплая, золотистая, с лёгким сиянием, поднимавшимся от груди к плечам, к рукам, к кончикам пальцев. Аура женщины, которая много любила и много теряла, но не ожесточилась. Аура, светившаяся даже в пасмурный день, даже когда Микото уставала, даже когда в доме было неспокойно. Сейчас она переменилась. Вокруг Микото стояла тьма. Не та, что приходит с закатом, и не та, которую Йен носила в себе с детства, — тяжёлая, древняя, своя. Иная. Густая, маслянистая, с серебристыми нитями, уходившими от её груди куда-то вверх, в небо, к звёздам, которые ещё не зажглись, но уже ждали. Нити были тонкими, почти невидимыми, но Йен различала их. Различала, как они пульсируют в такт сердцебиению Микото — медленно, ровно, без паники. Как тянутся к чему-то, лежащему за пределами видимого мира. Такие нити Йен видела лишь однажды. У бабки Уеды, за три дня до того, как та упала и не смогла подняться. Только там нити были серые, рваные, неаккуратные — смерть приходила грубо, ломая, не спрашивая позволения. У Микото они были красивыми. Страшно красивыми. Как паутина, спрядённая из лунного света и старой крови, из субстанции, из которой лес плетёт свои самые глубокие сны. Аккуратные. Спокойные. Такие, какие возникают, когда смерть является не врагом, а давно ожидаемой гостьей. «Ей осталось недолго». Мысль пришла не открытием — констатацией. Холодной, точной, не терпящей спора. Так лес констатирует, что зима сменит осень, что старые деревья падут, уступая место молодым. Без паники. Без жалости. Просто — факт. Йен смотрела, как Микото поправляет воротник кимоно — привычным, тысячу раз повторённым, машинальным движением. Как улыбается Ясухиро на прощание — старик сказал что-то, и Микото ответила тем, что называют «улыбкой Учиха»: вежливой, спокойной, пустой. Как идёт по улице — чуть быстрее обычного, потому что дома ждёт ужин и муж, который не любит, когда еда стынет, а сегодня он вернулся с тренировки раньше и, наверное, уже сидит за столом, перебирая в уме клановые дела. Она была живой. Тёплой. Настоящей. Её дыхание оставляло облачка пара в холодном воздухе. Шаги — лёгкие, быстрые — стучали по доскам тротуара. От неё пахло домашним теплом, свежим хлебом и чем-то ещё, чего Йен не могла определить, но всегда чувствовала, когда Микото проходила мимо: запахом матери. Той, которой у неё никогда не было. И почти мёртвой. Сроков Йен не знала. Дни? Недели? Месяцы? Измерять время чужих смертей она не умела. Лес научил её видеть, но не измерять. Она видела только тени, нити, пустоту, которая уже начала разрастаться внутри, как корни старого дерева: снаружи незаметно, но под землёй они уже заняли всё пространство, вытеснив живое. Микото прошла мимо, не заметив Йен в тени. Прошла так близко, что Йен могла бы протянуть руку и тронуть её за плечо. Могла бы остановить, сказать что-то, сделать что-то. Она не знала — что. Она вообще ничего не знала — только то, что видела. А видение не давало ответов. Оно давало лишь знание. Тяжёлое, ненужное, бесполезное знание, которому она не могла найти применения. Она не протянула руки. Стояла под сосной, глядела, как жена Фугаку уходит по тёмной улице, и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не сердце — что-то глубже. Что-то, чему она не знала имени. Может быть, то, что люди зовут горем. Но горе подразумевает потерю, а она ещё ничего не потеряла. Только увидела. Только узнала. Только поняла, что скоро мир, который она начала числить своим, лишится одного человека. Она думала о Фугаку. О том, как он сидит на её крыльце с термосом чая и рассказывает о ценах на рис. О том, как его лицо светлеет, когда он произносит «Микото сегодня приготовила твоё любимое» — он говорил это так, будто здесь и крылась главная новость дня, и Йен слушала, делала вид, что ей интересно, хотя на деле её занимало другое: как человек, прошедший три войны, видевший смерть сотен, может говорить о жене с такой простой, незащищённой нежностью. О том, что он не знает. Не может знать. Она думала об Итачи. О парне, который никогда не глядит в её сторону, но чья тень каждый вечер мелькает за окном его комнаты, когда она возвращается из леса. Он не глядит — но она чувствует его взгляд. Не на себе — на лесе. На том, что она приносит с собой. На той границе, которую она пересекает каждый день, а он — нет. О том, как он потеряет мать. Как уже потерял брата. Как будет стоять на похоронах с каменным лицом, и никто не увидит, что внутри него тоже разрастается пустота — та самая, которую Йен научилась замечать в лесу, когда деревья умирают, но продолжают стоять, потому что корни ещё держат. Она думала о том, что могла бы сказать. Что должна бы сказать. Что будет, если она откроет рот и выговорит слова, вертящиеся на языке, горькие, как кора старого дуба. Но что она скажет? «Я видела тени, которые тянутся от вашей жены к небу, и это значит, что она скоро умрёт»? Фугаку — человек логики, системы, фактов и доказательств. Он не поверит. Решит, что она переутомилась, что ей надо меньше времени проводить в лесу, что она выдумывает то, чего нет. Или поверит. И это окажется хуже — потому что тогда он спросит, как, почему, можно ли остановить, и ей придётся ответить: нет. Остановить нельзя. Тени не лгут. Торговаться со смертью она не умеет. Она только видит. Она стояла под сосной, пока не стемнело совсем. Звёзды высыпали на небо — холодные, далёкие, равнодушные. Кот вынырнул из кустов, потёрся о ноги, требовательно мяукнул: домой, есть, спать. В его жёлтых глазах отражался свет из окна дома Фугаку, дробясь на тысячи крошечных осколков, и оттого кошачьи глаза делались похожи на два маленьких солнца. Йен посмотрела на него. В жёлтых глазах кота — отражение звёзд, уже загоревшихся на чёрном небе. И в этом отражении — что-то, чего она не могла постичь. Что-то, что лес пытался ей сказать, но она не была готова слушать. — Я не могу им сказать, — прошептала она. — Понимаешь? Не могу. Кот не ответил. Кот просто ждал. Он всегда ждал, когда она будет готова. Он был терпеливее её. Он был старше. Он был из леса. Она пошла домой. Мимо дома Фугаку, где в окнах горел свет. В одном — тень Микото, накрывающей на стол. Движения плавные, размеренные: расставляет тарелки, раскладывает палочки, поправляет салфетки — так, будто от этого зависит жизнь её семьи. Может быть, и зависит. Может быть, именно это — накрытый стол, горячий ужин, ожидание мужа и сына — и есть то, что удерживает их всех на плаву. В другом окне — тень Итачи, сидящего с книгой. Он не читает. Йен видит: его голова повёрнута не к страницам, а к окну. Он смотрит на улицу. На темноту. На лес. На неё? Нет, не на неё. На то, что за ней. В третьем окне — Фугаку, который смотрит на дверь, ждёт, когда войдёт жена, и не знает, что время, которое у них есть, уже потекло сквозь пальцы. Оно всегда течёт, но обычно мы этого не замечаем. Йен затворила за собой дверь. Свечу не зажгла — свет был не нужен. Села на пол, привалилась спиной к стене, обхватила колени руками. Кот прыгнул на колени, свернулся клубком, заурчал. Его тепло просачивалось сквозь ткань платья, сквозь кожу, сквозь ту холодную пустоту, что разлилась внутри, когда она увидела нити, уходящие от груди Микото к звёздам. Она думала о лесе. О Старом. О том, можно ли торговаться со смертью, если ты хозяйка леса, а не просто человек. Может быть, существуют слова, которых она не знает. Может быть, есть плата, которую она способна предложить. Свою силу. Свою память. Свою жизнь, в конце концов. Смерти она не боялась. Она боялась того, что останется после, — пустоты, которую нечем будет заполнить. Ответ она знала. Нельзя. Смерть не торгуется. Смерть приходит, когда приходит, и единственное, на что способна хозяйка леса, — увидеть её раньше других. Лес не спасает. Лес принимает. Лес помнит. Но не спасает. Легче от этого знания не становилось. Кот вздохнул во сне, перебирая лапами, будто догонял кого-то. Где-то в лесу ухнула сова — раз, коротко, точно спрашивая о чём-то. Где-то за стеной, в доме Фугаку, погас свет в окне гостиной. Микото и Фугаку ушли спать. Итачи, наверное, ещё сидит с книгой, которую не читает. А Йен сидела в темноте и ждала утра, которое принесёт с собой необходимость улыбаться, шутить, делать вид, что она ничего не видела. Потому что в этом и состояла её работа. Не та, что ей дали. Та, что она выбрала сама. Быть здесь. Быть рядом. Смотреть, как люди, к которым она начинает привязываться, уходят один за другим, — и ничего не делать. Только видеть. Только помнить. Только быть. Она гладила кота, смотрела в темноту и думала о том, что завтра снова пойдёт к бабке Уеде, снова нарубит дров, снова станет пить чай на крыльце с Фугаку, снова будет делать вид, что ничего не знает. Потому что знать и говорить — разные вещи. Потому что иногда единственный способ защитить людей — не дать им узнать то, что раздавит их раньше, чем сама смерть. Потому что однажды она уже сказала правду человеку, спросившему, сколько ему осталось, и после этого он прожил свои последние дни не в покое, а в ужасе, считая каждый час, каждую минуту, каждый вдох. Повторять эту ошибку она не желала. Но когда за окном начало сереть, когда первые лучи тронули крышу дома номер семнадцать, когда кот потянулся и спрыгнул с колен, требуя завтрак, Йен призналась себе в том, в чём не призналась бы никому другому: — Я боюсь. Не за себя. Не за лес. За них. За Учиха, сделавшихся ей почти семьёй. За Фугаку, не ведающего, что скоро его мир обрушится. За Итачи, который потеряет слишком много, хотя ему ещё нет двадцати. За Микото, что накрывает на стол и не знает, что делает это в последний раз. Она встала. Умылась ледяной водой, обжёгшей лицо и прогнавшей остатки сна. Сварила отвар — горький, терпкий, тот, что пила каждое утро, чтобы голова оставалась ясной, а сердце спокойным. Кот сидел на подоконнике и глядел на улицу, где уже закипала жизнь квартала: Кендзи бежал к колодцу с вёдрами, бабка Уеда вышла на крыльцо подышать свежим воздухом, Рина волокла корзину с бельём. Йен смотрела на них и думала о том, что они не знают. Не знают, что время уходит. Не знают, что Микото, которая через час выйдет из дому за рыбой на рынок, носит в себе то, что скоро оборвёт нить её жизни. Не знают, что их маленький, тесный, обречённый мирок, который они пытаются удержать, скоро съёжится ещё сильнее. Она думала о том, что, может быть, ошибается. Может быть, эти нити — не смерть. Может быть, она просто устала, перенапряглась, увидела то, чего нет. Лес иногда играет с ней в такие игры — показывает то, что могло бы случиться, а не то, что есть. Может быть, сегодня она сходит к Старому, и он скажет, что она ошиблась, что Микото проживёт ещё долго, что нити, которые она видела, — не смерть, а нечто другое, нечто, чего она просто не поняла. Может быть. Но когда она вышла на крыльцо поставить горшок с отваром остывать и увидела Микото, идущую по улице с корзиной для покупок, она снова увидела нити. Те же. Серебристые. Красивые. Уходящие к небу. И теперь они были ярче вчерашнего. И тянулись выше. Микото заметила её, улыбнулась, помахала рукой. — Йен-чан! Доброе утро! Йен подняла руку в ответ. Улыбнулась. Сделала вид, что всё хорошо. — Доброе утро, Микото-сан. Она смотрела, как Микото идёт по улице, как её корзина раскачивается в такт шагам, как тёмные волосы блестят на солнце. И чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не сердце. Что-то иное. То, чему она не знала названия. — До встречи, — сказала Микото, проходя мимо. — До встречи, — ответила Йен. И пошла в лес. К Старому. За ответами, которых у неё не было. За правдой, которую она уже знала. А кот остался на крыльце. Сидел, смотрел ей вслед, и его жёлтые глаза в утреннем свете казались почти человеческими. Почти.