Глава 6

Аарин ввалился в густые колючие кусты у обочины, и из его груди вырвался сдавленный хрип. Боль, острая и резкая, пронзила рёбра — столь примитивное, унизительное ощущение. Он лежал, не в силах пошевелиться, а в ушах стоял хаотический хор чужого мира: металлический вой машин вдали, истеричный лай собаки, шаркающие шаги по асфальту. Воздух обжигал лёгкие не чистотой, а химической взвесью — сладковатой гарью, пылью и чем-то забродившим из мусорного бака. — Не самое мягкое приземление, — скрипя зубами, пробормотал он, потирая ушибленный бок. Каждый вдох давался с усилием — воздух был густым, тяжёлым, пропитанным чуждыми запахами. Его крылья, обычно ощущаемые как часть существа, теперь были лишь фантомной болью между лопатками. Аарин сжал кулаки, чувствуя, как незнакомое сердцебиение отдаётся в висках — учащённое, тревожное, совсем не похожее на мерный ритм небес. Оглядевшись, ангел увидел лишь пару человек на противоположной стороне дороги. Прямо перед ним ярко горела вывеска круглосуточного магазина, его двери были распахнуты настежь. На парковке, под тусклым светом фонаря, стояла одна-единственная машина песочного цвета. Воздух был неподвижен и тих. Его рука автоматически потянулась к карману простых джинсов, в которые он был одет. Пальцы наткнулись на холодный металл ключа и гладкую поверхность пластиковой карты. Он достал удостоверение личности. Холодная ламинированная карточка. На него смотрело фото строгого юноши с его чертами, но с чужим, потухшим взглядом. Адрес был указан тот самый, в доме напротив которого он сейчас стоял. Система сработала. Он был встроен в этот мир с готовой легендой и отведённой ему ролью. «И куда это меня занесло? И где демон?» — пронеслось в голове Аарина, пока он направлялся к освещенному зданию. Парень уже тянулся к ручке двери магазина, когда на него налетел кто‑то со стороны. Удар пришёлся точно в плечо. На секунду он замер, будто по его телу прошёлся разряд, который пронзил его в том самом месте, куда пришёлся толчок. Вся его ангельская сущность, и без того измождённая адаптацией к земной тяжести, сжалась в болезненном импульсе. Аарин ахнул — больше от неожиданности, чем от силы удара, — и инстинктивно вцепился пальцами в ткань куртки на плече, где сейчас расходились круги жгучей боли. — Ой, извините! — раздался встревоженный голос. Аарин поднял глаза. Перед ним стоял молодой человек, чуть младше его, с растрёпанными ветром тёмными волосами и лицом, на котором читалась искренняя досада. Его взгляд быстро скользнул по Аарину, оценивая масштаб нанесённого ущерба. — Совсем не смотрел, куда бегу, — добавил незнакомец, всё ещё слегка запыхавшись. Боль медленно отступала, сменяясь привычной, фоновой ноющей тяжестью во всём теле. Аарин сделал то, что и всегда: мягко, почти незаметно выпрямился, разжал пальцы и позволил губам растянуться в лёгкую, обезоруживающую улыбку. Он даже едва уловимо и вежливо кивнул, будто это он помешал другому. — Всё в порядке, — его голос прозвучал тихо, но ясно, без тени раздражения. — Это пустяки. Вы не ушиблись? Вопрос, заданный с неподдельным участием, явно застал парня врасплох. Он ожидал ворчания или косого взгляда. — Да… нет, то есть я в порядке, — сбивчиво пробормотал он, теряясь ещё больше. — Извините ещё раз. Его взгляд снова метнулся к лицу Аарина, задержавшись на мгновение дольше, будто он пытался расшифровать эту странную безмятежность. Затем, кивнув в ответ, парень юркнул в сторону и зашагал прочь, почти бегом, оглянувшись лишь раз на углу. Аарин выдохнул, позволив улыбке сойти с лица, и снова потер плечо. Переступив порог магазина, он замер на секунду, давая глазам привыкнуть к свету. За прилавком сидела пожилая продавщица, а в отделе с овощами, спиной к нему, стояла девушка. Его взгляд сразу же привлекла татуировка на её шее — изящная птица, вырывающаяся из клетки, чьи контуры слегка исказились, когда девушка напряжённо наклонила голову вбок, стуча пальцами по экрану телефона. В ухе поблёскивала серебряная серьга-кольцо, контрастируя с небрежным пучком волос, из которого выбивались непослушные пряди. На ней была потрёпанная короткая худи, из-под которой виднелась простая белая майка и обтягивающие чёрные джинсы — образ, кричащий о желании остаться незамеченной. Но когда Аарин смотрел на неё, под ложечкой возникало странное щемящее чувство, а где-то глубоко внутри загоралась крошечная искра — безошибочное внутреннее чутьё подсказывало: это Лита. Внезапно у девушки зазвонил телефон. Аарин, чтобы не выдать интереса, метнулся к полкам со снеками, сделав вид, будто увлечённо изучает ассортимент чипсов. — Зачем ты звонишь? — голос Литы прозвучал резко и раздражённо. — Не надо со мной разговаривать сейчас, пожалуйста. Аарин незаметно сместился ближе, притворяясь, что его заинтересовали сухарики. — Я в магазине у дома. После пар заехала, — Лита раздражённо выдохнула, и её пальцы сжали телефон так, что костяшки побелели. — Всё нормально, завтра поговорим. Пока. Девушка резко схватила два пакета с помидорами и направилась к кассе, её шаги гулко отдавались по кафельному полу. Аарин замер, наблюдая за тем, как сильно её пальцы сжимают сумку с продуктами. Быстро расплатившись, она натянула капюшон на голову и вышла. Аарин шагнул вслед, но замер, вспоминая правило «не говорить в нулевой день». Он мог только смотреть, как она швырнула сумку на пассажирское сиденье, резко завела мотор и, не включая фары, рванула с места. Через несколько секунд красные огни стоп-сигналов растворились в темноте. Аарин стоял, анализируя ситуацию. Машина скрылась, но он запомнил её номера и цвет. Это была зацепка, чтобы в дальнейшем найти дом Литы. Сигарный дым, едкий и тягучий, разрезал сырой ночной воздух прежде, чем Аарин услышал голос. Он шёл прямо из темноты, от стены магазина, где тень была особенно густой. — Просчитался, святой отец? Голос был сиплым, нарочито медленным, и в каждом слове звенела стальная струна насмешки. Аарин замер, не оборачиваясь сразу. — Упустил птичку в первую же ночь, — продолжил Сэт, делая ленивый шаг вперёд, на границу света от фонаря. В его пальцах вертелась пачка дешёвых сигарет с помятым краем. — Номера машины запомнил? Ах, какая трогательная забота. Прямо по инструкции, да? Аарин медленно, с холодным достоинством, которое давалось ему теперь с огромным усилием, повернулся к источнику звука. Его лицо было бледным полотном, на котором не дрогнула ни одна мышца. Лишь в самом уголке сжатых губ — микроскопическая, ниточная складка напряжения. — Наблюдение — первый и необходимый этап любого процесса, — произнёс он, и его голос прозвучал ровно, отчеканено, будто он зачитывал постулат с небесной скрижали. — Беспорядочный контакт рождает ошибку, хаос. Сэт фыркнул — короткий, резкий звук, полный презрения. Наконец он достал сигарету, ловко прикурил от зажигалки и затянулся, запрокинув голову. Дым вырвался клубами в холодный воздух, пополз в сторону ангела, навязчивый и чуждый. — «Процесс», — передразнил он, растягивая слово. — Мне нравится. У вас там, на сияющих плитах, для всего есть мануал? Как дышать, чтобы не осквернить воздух? Как смотреть, чтобы не запятнать взор? — Он сделал ещё одну затяжку, и его глаза, тёмные и оценивающие, сузились в едкой дымке. — Как избавляться от назойливых родственников, например? Чёткий алгоритм? Воздух вокруг Аарина словно сгустился и похолодел ещё на десять градусов. Он не дрогнул, не отвёл взгляда, но что-то ледяное и тяжёлое провалилось у него внутри, туда, где таилась незаживающая пустота. Его пальцы в карманах впились в ткань так, что чуть не порвали её. — Порядок спасает от хаоса, — прозвучал его голос, и теперь в нём, сквозь стальную ровность, проскальзывал лёгкий металлический лязг. — Закон ограждает от произвола. Твои методы — лишь попытка утопить других в том же болоте, в котором барахтаешься сам, чтобы хоть на миг почувствовать себя выше. Сэт широко, почти по-волчьи, улыбнулся. Улыбка не добралась до его глаз, осталась холодной и оскаленной на губах. — О, я предпочитаю термин «свобода», святой отец. Свобода быть собой — злым, жадным, но зато живым. Не то что ваши пресные, выглаженные добродетели, от которых тошнит даже вас самих. Сэт внезапно шагнул вперёд, сократив дистанцию до полушага. Запах табака, кожи и чего-то острого, чужеродного, ударил Аарину в ноздри. — Скажи-ка, — прошептал Сэт, и его шёпот был похож на шипение змеи, — когда ты вонзал тот клинок… Это был «порядок»? Или в ту долю секунды, когда лезвие входило в плоть, ты почувствовал наконец-то ту самую, дикую, запретную «свободу»? Свободу от долга? От отца? От этого душащего, ослепительного, тошнотворного света? Удар был точным, безжалостным, в самое сердце незатянувшейся раны. Маска на лице Аарина треснула. Он побледнел так, что стал похож на мраморное изваяние при лунном свете. Его серебряные глаза, всегда такие отстранённые, расширились, и в них, всего на миг, вспыхнула настоящая, немыслимая, животная боль. Он отступил на шаг, будто от физического толчка. — Ты не смеешь так говорить с представителем Рая, — вырвалось у него, и голос сорвался, стал ниже, хриплее, человечнее. В нём слышалась ярость, замешанная на отчаянии. — Ты ничего не поймёшь, демон. Очищение, её душа… — Чью душу ты спас, ангел? — перебил Сэт, не отводя пронзительного взгляда. — Её? Или свою собственную, которую она своими еретическими «уроками» грозила навеки запятнать? — Он швырнул недокуренную сигарету на землю и с силой, полной холодной злобы, вдавил её в асфальт, будто давил жука. — Не корчи из себя святого. Я вижу дыру в твоих крыльях. Она сквозная. Аарин сжал челюсти так, что на скулах выступили белые пятна. Он сделал глубокий, шумный вдох, пытаясь втянуть не этот едкий, смертный воздух, а остатки той небесной дисциплины, что была его броней. — Душа человека, которую ты стремишься осквернить, жаждет света, а не твоей гнилой, лицемерной «свободы», — выговорил он, и каждое слово теперь было как выверенный удар. — Ты предложишь ей лишь стать таким же пустым, как ты сам — циником, который всего боится, но больше всего — собственной ничтожности. Ты манипулируешь другими, потому что не способен вынести самого себя. На этот раз дрогнула маска Сэта. Ухмылка сползла с его лица, а глаза, тёмные и глубокие, на мгновение вспыхнули чистой, ничем не прикрытой злостью. Слова Аарина попали в цель, в самую суть его страха — оказаться никем, пешкой, пустотой, лишённой контроля. — Лучше быть циником, который видит грязь на стенах, чем слепым фанатиком, молящимся на кровь у себя на руках, называя её очищением, — бросил он сквозь зубы. Его интонация потеряла всю свою сладковатую ядовитость, стала сухой и острой, как щепка. — До завтра, святой отец. Помни правило — «не говорить в нулевой день». Наслаждайся своим бессильным наблюдением. Он резко развернулся и зашагал прочь, в сторону темноты, за пределы круга света от фонаря. Его тень, длинная и уродливая, на мгновение слилась с общей тьмой, и он исчез. Но в его уходе не было прежней небрежной уверенности — в нём читалась накопившаяся злость, сдержанное бешенство загнанного в угол, но всё ещё опасного зверя. Аарин остался стоять один под мерцающим, потрескивающим фонарём. В ушах гудело. Он медленно разжал онемевшие пальцы, вынул руку из кармана и посмотрел на неё. Человеческая рука, бледная, с синими прожилками. Он поднял взгляд — туда, куда умчалась машина песочного цвета, потом опустил его — на асфальт, на размазанное тёмное пятно от сигареты. Он стоял неподвижно, внутри было глухо. Та самая тишина, которую оставила после себя мать. — Она… — прошептал он в пустоту, и его голос, тихий и надломленный, был обращён к небесам. — Она должна быть спасена. О, Всемогущий Рай, услышь меня и дай мне сил. Молю тебя. Первый раунд войны между ангелом и демоном был завершён. Оба остались ранеными. Оба осознали, что каждый осведомлён о «грязном белье» соперника. И оба знали: по-настоящему страшное было ещё впереди.