Глава 2. Пролетая мимо ласточкиного гнезда

      Всю ночь я бродил по какому-то странному лабиринту с бесконечными коридорами, освещенными дрожащим светом факелов. Каменные стены были сплошь увешаны картинами — пугающе реалистичными мультфильмами в позолоченных рамах.       Портреты смотрели на меня с холстов оценивающе, словно это я был экспонатом в их чокнутом музее. Похожая на ворону дама вязала, буравя меня суровым взглядом. Старики в нелепых колпаках косились и тихо перешептывались друг с другом, ловко переходя из рамы в раму. Толстый монах мирно посапывал, и с каждым вздохом его живот, обтянутый рясой, плавно вздымался.       Самым безобидным мне показался нелепый коротышка в рыцарских доспехах, безуспешно пытавшийся забраться на толстого пони. У него-то я и спросил, где нахожусь. В ответ он заорал, что я слепец, предатель и негодяй. И, хоть он не выглядел хоть сколько-нибудь устрашающим, я поспешил убраться подальше. Тогда он плюнул на своего пони и помчался за мной вслед из портрета в портрет, извергая проклятия.       Я спасся от его брани, сбежав по лестнице, но та вдруг с гулким скрежетом пришла в движение. Даже лестницы в этом сне были живыми. Одна унесла меня в какой-то зал под куполом, испещренным созвездиями. Другая, не успел я сделать и пары шагов, так резко развернулась на сто восемьдесят градусов, что я чудом не свалился.       Удивительно, но я совершенно не испугался, лишь почувствовал какую-то тоску, словно был гостем в собственной голове. Этот сон был самым шизофреническим из всех, что я видел, но никогда еще я не спал так сладко.       Лучше бы не просыпался. Стоило только открыть глаза, как весь ужас вчерашнего навалился с новой силой. Живот моментально скрутило, в голове билась одна единственная мысль: либо я объект номер девять, либо я окончательно рехнулся. Я долго лежал, впиваясь взглядом в потолок, и не мог определиться, какое из двух зол хуже. А потом наконец решился снова взглянуть на тот жуткий лист даже не бумаги, скорее пергамента, что дала мне Гермиона.       «2913 дней». Я принялся считать. Восемь лет. Перед глазами запрыгали сияющие мухи. С ужасом я осознал, что не могу вдохнуть. Зажмурился, прикусил костяшки пальцев и что есть мочи заорал. «Неправда. Это все неправда», — повторял я, не замечая, как лицо заливает слезами.       «Суммарное снижение за год составляет 3,6 фунта». Прочел эту строчку и принялся рассматривать свои руки. Может ли быть так, что они не мои? Ненастоящие, как сказала бы эта психованная. Неужели это возможно, что я лежу сейчас где-то далеко и худею? Я шлепнул себя по щеке, да так, что ее обожгло. В отчаянии засмеялся, а потом заплакал еще сильнее.       «Все системные агенты функционируют в штатном режиме». Что, если они смотрят на меня прямо сейчас? Вдруг слышат, как от страха бьется мое сердце? Тот же Эрни или, точнее, Дин Томас. Тот, кто следит, чтобы мой психоэмоциональный фон оставался стабильно негативным.       Я растирал по лицу сопли и слезы, а потом неожиданно даже для самого себя по-настоящему развеселился, когда дошел до пункта, где утверждается, что Эрни оценил риск преждевременного коллапса в один жалкий процент. Добавь пару нулей, идиот, ты все прошляпил.       Если есть хоть шанс из миллиона, что это не ложь, то ни в коем случае нельзя позволить ему узнать, что коллапс уже наступил, подумал я. Умылся ледяной водой и сразу позвонил боссу — соврал, что заболел. Ублюдок выдал в ответ стандартный ультиматум — у меня три дня, или я могу начать рассылать свое никчемное резюме.       Я тщательно помылся, будто мне светило свидание, у которого есть шанс завершиться перепихоном, и очень аккуратно побрился. Вместо привычных хлопьев долго варил овсянку, но так и не смог ее съесть. Затем выпил таблетку растворимого аспирина и принял единственное верное решение — снова напиться.       Дома не оказалось ничего, кроме пива, а мне нужно было что-то позабористее. Я наполнил термокружку льдом и отправился в ближайший супермаркет. Чуть не обделался, когда снова напоролся на Эрни. Тот странно посмотрел на меня и отметил, что я припозднился. Я пробормотал, что проспал, и трусливо проскочил мимо.       В супермаркете схватил бейгл с сыром и самую дешевую бутылку джина. Рыхлый пацан лет двадцати на кассе смотрел сквозь меня.       — Прошу прощения, сэр. Я не могу продать вам алкоголь до десяти утра, — прогундосил он без всякой интонации и мазнул похожим на сардельку пальцем в сторону часов над дверью, которые показывали без пяти десять.       — Какая-то сраная пара минут, чувак, — попытался я улыбнуться, но пацан лишь развел руками.       Невыносимо захотелось дать ему по башке бутылкой, но я сдержался.       — Пара. Глупых. Минут, — прорычал я, чувствуя, как потеют ладони.       — Ничем не могу помочь, сэр. Придется подождать.       — Хочешь, чтобы я стоял тут и смотрел на тебя? — заорал я. — Да пожалуйста!       Ни один мускул на лице кассира не дрогнул. Когда часы пробили десять утра, он все так же невозмутимо пробил мое пойло и бейгл. Не ступив и шага, я перелил джин в свою кружку и бросил пустую бутылку прямо на кассе.       За стеклянными дверями супермаркета меня ждал серый и холодный город. Идти было некуда, и я бесцельно зашагал вперед, решив поддаться судьбе. План был простой: горит зеленый сигнал светофора — иду вперед, красный — поворачиваю. Я все сворачивал и сворачивал, пока полтора часа спустя, уже изрядно надравшийся, не обнаружил себя возле того же сраного супермаркета с блеклой вывеской.       Не придумав ничего лучше, я отправился в ближайший парк, сел на скамейку, закурил и просто стал наблюдать. Мне неловко было признаваться самому себе, но мысль о том, что мир вокруг на самом деле не настоящий, оказалась ужасно заманчивой.       Прошло десять бесконечно долгих минут. Я тщетно пытался разглядеть вокруг что-то странное, но прохожие, как обычно, сновали мимо по своим делам, а с неба все так же падал снег. Я успел здорово подморозить себе яйца и уже почувствовал себя полным идиотом — надо же, возомнил себя сраным Нео. Но потом наконец заметил.       Прямо на скамейке был фломастером нарисован рыцарь из моего сна. Глядя на наивную детскую картинку, я решил, что допился до чертиков, и зачем-то сделал еще один большой глоток. А потом увидел сгорбленную старушку с облезлым шпицем на поводке. Скрипящим голосом она бормотала: «Не тяни меня, Рамзи». Я готов был биться об заклад, что она уже проходила мимо и произносила эту самую фразу минут двадцать назад. Я вылил остатки джина на землю, о чем в ту же секунду пожалел — все-таки стоял блядский холод, — и стал смотреть внимательнее.       Стая голубей копошилась возле ближайшей урны. Эти грязные крылатые крысы нелепо трясли своими бензиновыми шейками и клевали мусор. Я бросил в них смятую пачку от сигарет — она все равно уже опустела. Предсказуемо птицы взметнулись вверх, но как-то искусственно, будто с секундной осечкой. И сделали они это не беспорядочно, как это обычно происходит, а синхронно. Пятнадцать, возможно, даже двадцать птиц в миг взлетело, чтобы описать в воздухе идеально ровную дугу, а затем одновременно приземлиться у дальней скамейки. Я смотрел на «Энимал Плэнет» целый гребаный фильм о мурмурации, но то, что провернула стайка уличных голубей, было ни на что не похоже.       Я ударил себя по щеке и решил, что все это пьяный глюк, не иначе. Просидел еще минут десять, оплакивая так глупо растраченный джин, но ничего странного больше не заметил. А потом снова услышал скрипучий голос той самой похожей на крючок старухи. Она опять просила плешивого засранца по кличке Рамзи не тянуть свою удавку. Я протер глаза, почувствовав, как по спине тянется капелька пота. Неужели Гермиона все-таки права?       Я насквозь продрог, к тому же был сильно пьян — и решил, что мне нужно как следует протрезветь. Вернулся домой, принял горячий душ и завалился спать в надежде, что тревога отпустит меня хотя бы во сне. Но там снова были птицы, и на этот раз я их убивал. Это сводило меня с ума, все мое естество противилось жуткому живодерскому ритуалу, но я знал, что должен продолжать. И я продолжал.       Утром, разбитый и отчаявшийся, я подробно записал все, что произошло накануне, не забыв упомянуть свой странный сон. Затем взял тот жуткий отчет, что дала мне Гермиона, и аккуратно вклеил его в тетрадь.       Пятница       Всю ночь пытал канареек. Запирал их в каком-то чудовищном средневековом пыточном шкафу и слышал, как они бьются о его стенки. Сны теперь кажутся более настоящими, чем реальность. Сраных три часа следил из окна за голубями. Сомнений, что это бутафория, не остается. Настоящие птицы не могут двигаться настолько синхронно. Мне хотелось швырнуть в них пустую бутылку, но я решил, что выбрасывать мусор из окна будет не очень хорошей идеей. А может, просто испугался, что они разорвутся на пиксели. Сходил в магазин за продуктами, снова наорал на кассира, тот снова не повел и бровью. Купил готовый пирог, безвкусный, как картон. Наблюдал из парка за проезжающими машинами. Чуть не отморозил себе зад. Синий гольф и белый фургон проезжают мимо примерно каждые полчаса. Сука сука сука сука сука сука сука сукасука сука сука сука!!!!!!! Наверное, я все-таки сошел с ума. Вернулся домой после шести, при встрече с Эрни старался вести себя как обычно. Показалось, что он разглядывает меня как-то особенно пристально. Подозревает? Или у меня уже развилась паранойя?       Суббота       Снилась гигантская змея, пожирающая людей. Самый реалистичный и самый жуткий сон в моей жизни. Я был счастлив проснуться.       Не встретил Эрни. Кажется, у наших встреч есть закономерность. Вчера видел его вечером, позавчера — утром. Есть подозрение, что он чередует встречи, в надежде, что я не замечу его расписания. Выходные могут быть исключениями, как, например, сегодня. Память меня подводит, в голове каша, не смог вспомнить, встречал ли его на выходных. Возможно, в нерабочие дни он тоже берет выходной?       Сходил в «Куб» — закрыто. Все, как раньше: глухие решетки, мутные окна. Может ли быть, что это место принадлежит Гермионе? Нужно будет узнать у нее.       Увидел бродягу, лежавшего в луже собственной мочи, решил дать ему пятьдесят пенсов. От него ничем не пахло, что совершенно, блядь, невозможно. Он был настолько чумазым, что я еле разглядел его кожу под слоем грязи.       Так переволновался, что меня стошнило. В отличие от бродяги, моя рвота воняла омерзительно ярко.       Воскресенье       Мне приснилась мама. Мне приснилась очень красивая женщина, которую я считал своей матерью. Я никогда раньше не встречал ее, но во сне был абсолютно уверен, что она моя мать. У нее были светлые волосы, небесно-голубые глаза, она плакала и гладила мое лицо. Когда проснулся, ревел как девка. Попытался вспомнить свою настоящую мать. Ничего не вышло. Попытался вспомнить детство, школу, университет. Снова ничего, непроходимый туман. От этих мыслей до тошноты заболела голова. Пишу и с трудом сдерживаю рвотные позывы.       Неужели я где-то далеко? Сплю, обтянутый трубками и проводами? Или плаваю, как младенец, в какой-нибудь сраной капсуле?       Гермиона была права, сомнений в этом больше нет.       Я даже не знаю, кто я такой, но уверен в одном — ложь собственного существования выебала мой разум. Сейчас я презираю себя за малодушие, ведь я чувствовал эту ложь всегда, но почему-то продолжал в нее верить. Всегда знал, что что-то не то, чувствовал, как что-то поедает мой мозг изнутри. Стоит отдать ей должное, ложь (или чары, как назвала ее Гермиона) была хитра. В какой-то миг она затаилась, и я убедил себя, что все в порядке.       Гермиона открыла мне глаза — ни хуя, блядь, не в порядке.       Голова раскалывается. Из дома выйти не решился. Врать собственному дневнику глупо, напишу как есть. Я зассал даже включить свет. Завтра придет Гермиона, и ей придется все мне объяснить.