Часть 1. Глава 1.

Глухой кашель заставил Алёну обернуться. — Ой! — девушка вскрикнула, а пальцы непроизвольно сжали рукоять ножа за поясом. За кустом морных ягод, прислонившись к ели, сидел темноволосый мужчина. Алёна подошла поближе, чтобы рассмотреть чужака. Лицо его было бледным. Кафтан разорван, рубаха нараспах, на льняных портах виднелись багровые пятна. Его нога, перетянутая почти чёрной грязной тряпицей, неестественно дёргалась. — Эй, жив ещё? — девушка медленно наклонилась, подбирая шишку. Ответом послужила тишина. — Ты меня слышишь? Раненый лишь отвернул голову подальше от изучающих глаз. Девушка раздражённо хмыкнула. — Глухой, что ли? Шишка полетела в незнакомца. Тот сморщился от боли: — Иди, куда шла! — Вот мужики пошли! Крутись возле него, а он посылает! — негодовала Алёна. Она уже развернулась было, насупившись, чтобы уйти с гордо поднятой головой. Но ноги словно вросли в землю. Взглянув на беднягу краем глаза, замерла: слишком бледен, слишком тяжело дышит. Дёрнула плечом, борясь с собой, но любопытство и жалость пересилили. Сделав вид, что так и задумано, она облокотилась о дерево, будто никуда и не собиралась. В воздухе витал слабый тошнотворный запах. Склонившись, она осмотрела его, затем перевела взгляд вглубь леса, откуда вели примявшие траву следы и капли крови. — Что стряслось-то с тобой? — Ягод морных объелся. — мужчина махнул рукой. — Не видишь, что ли? Алёна взглянула на куст, а после — на перевязанную рану. — Ой-ой! — Она сложила руки на груди. — Да на кой ты мне сдался? Лежи да жди, покуда леший не найдёт. — Подбородок её надменно вздёрнулся, но в уголках губ уже пряталась игривая улыбка, — хотя жалко такого красавца терять. Девушка ожидала ответа, но до неё донёсся лишь глухой хрип. Смиряя пыл, она медленно присела на корточки. Как бы спрашивая разрешение, она дотронулась до его ноги, внимательно наблюдая. Темноволосый лишь приложился к дереву, уступая девушке. Чужак ахнул, когда та сняла повязку. Рана под тканью была глубокой и свежей, ещё не запёкшейся. Запах вдарил в нос так, что Алёна сморщилась. — Тебя бы подлатать… — буркнула она, развязывая платок на голове. Перевязав увечье чистой тряпицей, девушка резко обхватила его за талию: — Ну-ка, вставай. Мужчина попытался отстраниться, но Алёна жестко упёрлась плечом в подмышку, заставив опереться на него. — У меня сестра — травница. Пришельцев не любит, но тут ты загнёшься. — Зачем… помогаешь? — на лбу его выступила испарина. — А ты хочешь тут остаться? Пока дядя Леший не нашёл или разбойники? — Алёна сверкнула глазами, в груди проявилось до боли неприятное чувство. Она потупила взгляд. — Вставай давай. Мужчина, поджав губы, заковылял, припадая на здоровую ногу. Её руки, закалённые тяжёлой деревенской работой, сжались крепко, будто держали не человека, а мешок с репой — бережно, но без лишней нежности. Миновав примерно с версту, Алёна увидела первые крыши Косухи. Дорожка к ней вилась по краю ржаного поля. — Сходила, ишь ты, за ягодами! — ноги начали подкашиваться. Алёна отрывисто пыхтела несвязные вещи — как прошлым летом гадки-мошки одолели, словно Полевой рассердился; как тётка Лида на неделе родила шестого и чувствует себя лучше прежнего; как Алёна недавно, по глупости, чуть Домового не сжила со свету. Когда проходили мимо полей, взгляд её зацепился за знакомые холмики — гнильцы так и брели рядком, и она принялась кивать в их сторону: вон Милош, что прошлой зимой с горки влетел в берёзу и скончался на месте; вон дед Парфён, у которого в саду яблоки слаще мёда росли; а вон тот, с провалившимся боком, — его и вовсе никто не помнил, но гнилец как гнилец, тоже чей-то. — Да не всякого огню предают, — буркнула она будто в оправдание, — кого жалко да помнить хотят, того земле оставляют, авось смилуется и не даст совсем пропасть. Говорила она больше для себя, но вдруг её ноша, до того молчаливо ковылявшая, подала голос: — А много у вас-то дворов? Она нахмурилась, переставляя ноги с ещё большим упорством. — Дворов?.. Да мало, наверно. Я не считала… Старики говорят, раньше больше было, да лихолетье людей повыкосило… меньше уехали в стольный град, судьбу испытать. — А те… что не уехали? — мужчина, превозмогая боль, вытер пот со лба. — Крепкие, значит? Она вдруг осеклась, поймав себя на том, что говорит лишнее с чужим: «На кой ему сдались эти дворы?». Злость, приправленная страхом, подкатила к горлу. — Всё, молчи! — проворчала она, впиваясь пальцами в его пропитанную потом рубаху. — Дыхание из-за тебя сбивается. *** Солнце окрашивало избы Косухи нежным золотистым светом. Вера крутила ворот, наблюдая за деревней. Мальчишки постарше уже гоняли кожаный мяч, и кричали: «Вышибала, давай!». Малышня, вооружившись палками, лупила по крапиве и визжала от восторга, когда зелёные «враги» падали под ударами. Гуси, вытянув шеи, гнались за заблудившейся уткой. Куры разбегались от кота, притаившегося на плетне. Издалека послышался звук топора — это Рыжий принялся вырубать свежие доски, чтобы починить почерневшее, сгнившее крыльцо. Под дуновением ветра разнёсся терпкий, слегка сладковатый запах дыма от горящей древесины. Мужики у сарая косили траву, взмахивая косами в такт присвисту ветра. Раздался всплеск. Вспомнилось, как лет десять назад они с Алёной, ещё совсем девчонками, прокрались ночью к соседскому колодцу. Будучи старшей, Вера часто потакала сестре и соглашалась на все её безобидные затеи. Там, в ледяной глубине, хранилась кринка со сметаной — бабка Матрёна прятала её от жары. Сёстры, дрожа от страха и восторга, вытащили глиняный горшок и наслаждались своим уловом, обмакивая в него чёрный хлеб… А утром Матрёна орала на всю деревню, проклиная «лесных чертей». Внезапно тень упала на её спину. — Верка, ведро-то вытаскивай, оно ж там потонет, — забасила Лида, укачивая ребёнка на руках, а после усмехнулась, наблюдая, как вздрогнула девчонка, — ну тише, не пугайся, я это. Ворот заскрипел. Вера слегка улыбнулась, слыша, как Лида отчитывала старших: «А ну, пусти брата! Эй, не тащи, сказала, а то сам лысый будешь!». Уголки губ Веры дрогнули — где-то в глубине души теплилось тихое облегчение. Тётя Лида всегда была добра к сёстрам. Может, из-за давней симпатии к отцу, который после смерти жены, отдал всего себя дочерям. А может, это в её природе – это баба уже зрелая, здоровая и щеголиха, с душой как у реки, широкой, и такой же щедрой. — Ты чего замечталась? Про красавца думаешь? Вера порозовела. — Давно пора! Ты пока в облаках витаешь, твоя сестра уже – вон! – Женщина шутливо вильнула бёдрами, — Всем мальчишкам ноги оттоптала. Девушка промолчала, поджав губы. Много народа вчера видело, как Алёна отплясывала, а после сидела на коленях охмелённого юноши. Но коли слухи пойдут, что у сестры с Рыжим было что-то большее, чем пляски на празднике — беды не миновать. Пока рядом с Алёнкой пареньки вились как мухи, Вера наслаждалась своей свободой. — Эй, Верочек, помоги как сможешь. У младшего вылезло чё-то, вон! — она задрала простынку, показывая красный след на ножке ребёнка — зараза новая, приди, да глянь, а? — Зайду к вечеру, тёть Лид, — Вера кивнула, поднимая ведро со дна колодца. — Ой, слыхала про Савича? Вера помотала головой. — Как вы с Алёнкой вчера ушли, опосля Матрёна жахнула этому пьянице, аж народ взбушевал. Он ушёл, а под утро нашли у околицы… — Она оглянулась, будто боясь, что бóльшую беду накличет, — горло разодрано, брюхо вспорото, как у рыбы… а ноги, будто собаки обглодали. Вера почувствовала, как мурашки побежали по спине: «Савич — тот ещё гуляка, но что бы так…» — Волки? — спросила она, но Лида покачала головой. — Волки или медведи, хрен их пойми, да чё-то погрызло. Вера призадумалась, глядя в своё отражение в воде. С прошлого лета Косуху словно сглазили — сначала неурожай, потом всю деревню подкосило от непонятной хвори, теперь Савич… А до того и впрямь жили под ладной рукой — Беда в Косуху заглядывала редко. Вспомнить было нечего: шумные пьяные драки, да крики баб, что куры перевелись. Последний раз по-настоящему страшное было... да когда? Еще при их дедах слыхали, про лешего, который девок уводил. — А хоронить когда будут? — Да чего торопиться, дня через три, как водится. Пускай поплачутся, попрощаются все. А там сожжём, чтоб гнильцом-то не стал… Плохо говорить гадости про покойника, да Савич при жизни сидел уже вон где, — Лида снова укачивала сына, перехватив одной рукой, а другую поднесла к шее, проводя пальцами линию, — не хватало, чтоб и мёртвый достал. *** Дверь распахнулась с такой силой, что сорвавшийся с гвоздя оберег упал к ногам Веры. Алёна втолкнула мóлодца в горницу, пяткой захлопнула дверь, и, кряхтя, поволокла ношу к скамье. Вера замерла с горшком мёда в руках, глаза сузились: — Ты... это что принесла? — Чего стоишь? — выпалила Алёна, усаживая мужчину. — Помогай! — С ума сошла? — прошипела она, наклоняясь к сестре. — То отраву вместо ягод притащишь, то раненого бродягу, а вдруг он Леший какой! — Я... не Леший… — Гость, сидя на лавке, зажимал окрававленную ногу. — Видишь? — Алёна звонко хлопнула ладонью по столу. — Не Леший! Давай шелуху свою целебную, а то помрёт. Вера хотела возразить, но взгляд упал на бледное лицо незнакомца. Губы его иссохлись, будто он несколько дней не видел воды, а штанина налилась кровью так, что ткань прилипла к ноге. Ворчание застряло в горле. Стиснув зубы, она отставила мёд в сторону, и откинула крышку сундука, стоявшего в углу комнаты. Из его глубины девушка вытащила холщёвый мешочек с сушёным тысячелистником. Алёна развела огонь в печи, пока Вера давила пестиком листья в ступке. Когда вода забурлила, девушка принялась бросать травы в кипяток и что-то нашёптывать. Воздух наполнился терпким ароматом, смешанным с дымом берёзовых поленьев. Сама же она не отрывала взгляда от обессиленного гостя — тот уже развалился на скамье, прикрыв глаза. — Подними штанину, — приказала Вера, подойдя с иглой и готовым отваром, больше похожим на болотную жижу. Алёна лишь присвистнула, заглядывая через плечо: от колена до пятки струилась алая кровь. Мужчина не дрогнул, когда Вера начала обтирать рану тряпицей, пропитанной отваром. Нога словно задубела под действием едкой жижи. Не отвлекаясь, девушка попросила сестру принести свежие тряпки, чтобы обвязать ногу, пока игла впивалась в плоть. Мо́лодец запрокинул голову, делая невозмутимый вид, что смотрит в потолок, но сожмурившиеся глаза и дрожь в челюсти выдавала, как боль грызёт его изнутри. Он не издал ни звука, пока рана не была зашита. «Не всякий бы такое вынес.» — пронеслось в голове у Веры. Алёна отвела незнакомца в угол за печью, где на полу лежал овчинный тулуп. — Красавец, а звать-то тебя как? — Гориславом кличут, — он аккуратно лёг на предложенное место под пристальным взглядом Веры. — Спи, Гориславушка, а то Верка тебя травами удушливыми окурит, коли заподозрит, что ты... — она энергично помотала руками, а после приставила пальцы к голове, изображая рожки, — нечистый. — Я не... — начал он, но Алёна уже занавесила угол тканью с вышитыми оберегами. Когда дыхание Горислава наконец выровнялось, а Алёна закончила убирать беспорядок, Вера уже ждала её у стола, сложив руки на груди, и смотрела хмуро, не говоря ни слова. — Ну не сердись, — Алёна виновато улыбнулась, подходя к сестре. — Я же не со зла. Вера молчала, лишь брови сошлись к переносице. — Ты хоть понимаешь, что натворила? — наконец выдохнула она, понижая голос, чтобы не разбудить гостя. — Отца нет, а ты кого ни попадя в дом тащишь! — Я его с нами не жить притащила, — Алёна, отмахиваясь, принялась расставлять миски на столе, — хотя неказистым такого не назовёшь, — девушка улыбнулась. — Довольно глумиться! Мало ли что за человек? Может, разбойник, может, беглый… — Да не похож он на разбойника. — А ты разбойников часто видала? — Ну, оклемается — и отправим восвояси. Мать бы… — она запнулась, сглотнула, — мать бы не прошла мимо. Помнишь, как она того оборванца в стужу домой затащила? Мы сами тогда без хлеба сидели… Вера дёрнулась, словно от удара. Лицо её заострилось, потемнело.       — Мать потому и потонула, что всем помочь хотела. — в голосе прозвенело что-то ломкое. Алёна резко подняла глаза, пальцы её сжались у края миски:       — Не смей. Повисла тяжёлая тишина. Только в печи потрескивали поленья. — Я… не умею иначе, — уже тише добавила Алёна. Вера отвернулась, сжав губы так, что они побелели.       — А я умею, — сухо бросила она. — И кому-то из нас должно, покуда отца нет. Алёна усмехнулась криво, почти беззлобно:       — Стало быть — ты у нас разумная, а я… — А ты — беду в дом тащишь, — перебила Вера, но голос её дрогнул, и она тут же отвела глаза. — Ну, коли боишься — давай свяжем его, пока спит. Вера молчала. — А ещё… — Алёна лукаво прищурилась, — портишки с него спустим, мало ли там прячет чего… Вера, не сдержавшись, вполсилы отвесила сестре подзатыльник. Та ехидно фыркнула, ничуть не обидевшись. Старшая тоже не удержалась — губы её дрогнули, и суровость на лице дала трещину. Она призадумалась. И вправду, до завтра бы чужак не дотянул. В чащобе — дикие звери, упыри, Леший… Тут всплыл в памяти отец, который рассказывал историю со службы. Отправили их дружину в лес. Шли они тогда долго, под сводом тёмным, где ни ветру гулять, ни птице пролететь. И чем дальше в глушь — тем тише становилось, будто сам лес дыхание затаил. А потом — голос: «Эй, братцы! сюда…». Слово в слово, как их же товарищ кличет. Один из дружинных уж было подался вперёд, да отец его за плечо ухватил. Через миг тот же голос сзади раздался. Потом справа, а потом сразу отовсюду. Стояли они, не двигаясь, пока меж стволов не показался он. Не сразу разглядели — будто человек идёт, да только ноги не там ставит, где надо, и выше вроде, чем быть должно. Лица нет, сама фигура — как корень вывернутый, в складках да трещинах… Отец сказывал — холод тогда по спине прошёл, не от страха даже, а от того, что не человек перед тобой, и не зверь. С тех пор, говорил отец, главное — не верить ушам и глазам, коли не знаешь наверняка. Потому Леший от скуки мог позабавиться над мóлодцем, аукаться, чтобы увести дальше в лес. Нет, отец всегда говорил — коли можешь помочь — помогай. Да и Алёна с детства такой была — по дворам котят собирала, подкармливала бездомных собак, с чужими детьми сидела, пока родители-пьянчуги гуляли. Вера теребила край кафтана, рассеянно скользя взглядом по горнице — взгляд упал на откинутую крышку сундука с травами, которую так и не закрыла, а следом накатила мысль, что сегодня ещё нужно сходить к тёте Лиде помочь с малышом. Тут Вера вспомнила про Савича… и тихо позвала сестру: «Алён, пока тебя не было, я кое-что узнала».