Глава 2. Хрустальный дворец

Проснулся Степан, будто впервые в жизни выспался. Сначала испугался: забыл, как в хоромах очутился и почему на перине лежит. Потом понемногу прояснилось. Две ящерки, давешние, тотчас стали у ног крутиться, то отбегут, то вернутся, то хвостом по голени постучат. Верно, за собой манили. Пошел он за ними. Вдруг видит: в углу вода плещется и парок подымается. А дух-то от пара какой! Тут и душица, и лабазник, и что-то острое в воздухе чувствуется. Провожатые его засуетились, хвостами машут, на борт каменной чаши взбираются. Сторожился Степан, оглядывался. Обошёл кругом чашу: трем людям в обхват не дотянуться. Рядом скамеечка деревянная, на ней полотенце лежит, мочалка, шайка. Да неужто для купания приготовлено? Опустил руку в воду, а ящерки вдруг обрадовались, хвостами замелькали, одна на ладонь заползла, а оттуда обратно нырнула. После вчерашнего, после волшебного дворца да сытного стола Степан уж не так боялся. Была не была — одежду с себя скинул, залез в каменную чашу, наполненную горячей водой. Отродясь в такой дивной бане не был. Скрипнул зубами, застонал: вода больно обожгла раны на спине. Притерпелся помаленьку, ради такого-то блаженства пусть себе саднит. Выкупался как следует, с ног до головы отмылся от забойной пыли и трудового пота. Сел в купели, голову повесил. Ясное дело, что от сурового наказания, от лихорадки и долгой работы он помер. Видно, все же в рай пустили его, несмотря на былые грешки: вот и еды сколько хочешь, и баня, и своды из самоцветов. Только непонятно, где же Эдемов сад и все другие люди? И коли рай, то не должна ли уйти боль в мышцах и рассеченной плетью спине? А может, он оказался недостаточно хорош для рая, вот его апостол Петр и оставил тут, покуда грехи не отмолит? Вздохнул Степан: стало жалко себя, а еще жальче оставшуюся матушку, и невесту Настеньку, и братьев меньших, и… Голос, тот самый! прервал тяжкие раздумья. — Здравствуй, Степан! Она. Стоит под каменным сводом, прямая, как стрела. Черную блестящую косу через плечо перекинула. Степан хотел было поклониться, вскочил, разбрызгивая воду — в последний момент вспомнил, что в срамном виде, забормотал извинения и съежился в купели. — Ну-ну, не красней, как маков цвет, — рассмеялась Хозяйка. Смех у нее был звонкий, колокольчиками. — Чай, много я мужчин видала. Смотрю, ты не застеснялся, гостинцы мои принял. Она медленно подошла к самой чаше. Степан боялся отвести взор. — Хозяйка, прости великодушно. Позволь одеться сперва… — Пустое! Сама тебя одену. Хлопнула в ладоши, от мраморных стен, словно на них и сидели, вмиг отделились другие ящерицы и сбежались к ней. — Платье подайте свежее! — хлопнула снова, и вода вся исчезла. Степан было запротестовал, но, положа руку на сердце, чего ему в раю-то прятать? Там, говорят, людские одежды ни к чему. Встал, но все же сгорбился, неловко стыд прикрыл, глаза поднять на Хозяйку не осмелился. Девушка взяла отрез ткани и стала вытирать юноше лицо, волосы, грудь. Он покраснел еще гуще. Что его как маленького!.. Только мать да сеструха его так отмывали, когда он еще из ребячьего возраста не вышел. — Повернись-ка. — Дева, при ближайшем рассмотрении едва ли старше него самого, отдавала приказы твердо, но не кричала, как приказчик на работах, а лишь говорила без капли сомнения, что ее послушаются. — Постой, скажи, на что тебе я понадобился? За какое дело меня под плеть подвела, а теперь жизни лишила? — Осмелев, Степан перехватил ее руку. Уже не веселясь, девка посмотрела ему прямо в глаза. Ростом она до него не дотягивала, но от ледяного черного взора, пронизывающего душу, Степан едва не вздрогнул. Руки немедленно убрал и склонил голову. Хозяйка не торопилась отвечать и лишь молча ждала, многозначительно держа полотенце. — Прошу, ответь хотя бы, где я! Это рай? Или… Тонкие губы чуть изогнулись, показывая недовольство. Взгляд сверлил, и Степан, понимая, что ответа не услышит, все-таки обернулся, подставив под нежные руки спину. Хозяйка горы промокнула ему плечи, остановилась. — А ведь и правда, смрадный козел! — сказала она наконец, и в голосе отчетливо был слышен гнев. Степан лишь недовольно дернулся. А то она не знала, чем для него грозило ее послание приказчику! — Вот тебе награда за смелость. И вдруг к его горящим отметинам на лопатках прижалось горячее, мягкое, коснулось нежно и скользнуло дальше. Это… дева целовала его раны! Степан отшатнулся, испустив возглас. — Ну-ну, удары стерпел, а девичьих ласк пугаешься? Кровь бешено застучала в голове. Никогда еще не испытывал он ничего подобного. Хоть и был с невестой, и сладость женского тела познал, а все ж тогда было грубо, по-звериному — не утерпел… Огонь разжег его чресла, Степан стыдливо прижался животом к мраморной холодной стене, простонал: — Грех! Пусти, прошу! — Вылечу тебя сперва, — и продолжила легкими поцелуями покрывать следы. — Ну вот и всë, воин. Что за диво? Вода больше не щипала в ранках, синяки не гудели болью. Пошевелил плечами Степан, дотянулся до лопатки. Нащупав там только гладкую кожу, он медленно повернулся к Хозяйке, не сводя с нее глаз. И впрямь вылечила? — Скажи толком, от дьявола ты или от Господа? — не нашелся, что еще и спросить. Она уже и не слушала. У свода арки обернулась к купели: — Ну же, следуй за мной! Степан торопливо натянул приготовленную одежду. Привела его в хоромы, отделанные хрусталем, сквозь мозаичный кварц под потолком светило солнце. — Здесь будешь жить. Вот тебе и мягкая постель, и чистое платье. Забавы какие хошь: только щёлкни вот так пальцами, и помощницы мои тотчас сказку расскажут или плясовую заиграют. Если любишь ремёсла, так принесут тебе глины лепить или по дереву резать. А малахита – сам видишь, кругом полно, могут и обточке научить. Качал Степан головой. Шёлковые простыни еще мягче, чем те, что появились по волшебству, когда давеча заснул. Покосился на девицу – вспомнил, как смотрела на него и как спину целовала, покраснел снова, да уже не от приятного смущения перед красавицей, а от вины и злобы. Это ведь дьявол искушает! Хорош Степан, нечего сказать. Кто змеёй-то оборачивается, а? Чай не ангел. А что девкой стал – так им, чертям, без разбору, совратить хотят. Эх, всё ж не в рай попал. Сам виноват, чего греха таить. Настеньку на грех уговорил, без венчания, без благословения… Жёг стыд щёки, хотелось заплакать. Погубил ты душу свою, Стёпка, и невесту за собой утянул. Вчера, когда били и на цепь сажали, ни слезинки не проронил, а тут!.. Хозяйка Горы увидела его горе: – Что ты, Степан, нечего тебе горевать. Теперь уж тяготы позади, потрудился ты довольно. Награжу тебя, будешь ты как сыр в масле кататься. Озверел Степан, опомнился от слов льстивых: – Ах ты дьявольское отродье, гадина проклятая! Знаю, что тебе нужно, душу мою погубить хочешь!.. А вот тебе крест, в святой воде освящённый, хоть весь день буду Отче наш читать, а так просто тебе не дамся! С криком кинулся он на змеиную королевну. Хотел за косу схватить, попробовала бы демоница выкрутиться! Стояла вот тут, в шаге, около высокой кровати с пуховой периной. Выбросил вперёд руку, но схватил только воздух, споткнулся только. Глянь – она уж стоит рядом, на прежнем месте, только на шаг дальше. – Эх, Степан-Степан. Я к тебе с добром, а ты с криками, на женщину руку поднимаешь. – Знаю я всё про тебя! – и снова рванулся, теперь уж не сдерживаясь, чтобы сбить с ног, а там уж и разобраться с дьяволом-искусителем. Махнул кулак вновь по воздуху. Как увернулась? Не шелохнётся ведь, стоит, словно из малахита выточенная. – Не веришь ты добру. Знаю, жизнь твоя наполнена болью была, видел ты худого куда больше, чем доброго. Прощу тебе несдержанность на первый раз, – девица улыбнулась, медленно подняла руку. Степан отшатнулся, но драться больше не пытался. Правду говорят, с чёртом не сладить людской силой. Только выдохся весь. А девица тем временем провела точёными пальцами ему по щеке, нежно-нежно. – Сказал Он Фоме: блаженны невидевшие и уверовавшие. Поверь и ты, что вреда тебе не причиню. Твоя душа мне не нужна, как видишь, здесь у меня не ад. Захочешь – уйдёшь. Сказала так и растворилась в воздухе. Степан бросился к двери, побежал по заколдованным коридорам. Никого, только по углам ящерки шмыгают. Пробежал через хрустальные арки, через комнату с купелью, не обращая внимания на блеск самоцветов. Нашёл дверь, приготовясь уже, что она будет заперта, но та вдруг распахнулась и он вылетел на зелёный холм, ослепнув на миг от яркого солнца. Побежал он со всех ног, к знакомым урочищам, где мужики работали. Пусто. Словно никого и не было, ни кострищ на примятой траве, ни каменной взвеси в воздухе. Пустился Степан со всех ног, вниз, в деревню, найти бы только живых людей. Знакомой дорогой шёл, что и говорить, каждую травинку знает в округе. А вдруг глянь – а тропинка не в деревню ведёт, а назад к хрустальному дворцу. Поворотил Степан решительно. Э нет, мне ты голову не задуришь, подумал он. Внимательно смотря на каждый знакомый кустик, стал он потихоньку спускаться к поселению. Оставалось за последней скалой спуститься через берёзовую рощицу, а дальше уже и первые дома начнутся, не перепутаешь. Повернул – а перед ним снова дворец. Заорал от страха Степан, с раннего детства не пугался так ничего. Повернул назад, поскальзываясь на траве, побежал вниз, напролом по склону, только бы подальше от Медной горы. Упал, проехался по камням животом, но вскочил, даже не отряхнув рубаху. Не останавливался, даже когда закончился воздух в груди, жадно хлопал губами, как рыба, но продолжал бежать, пока не увидел перед собой знакомую тропинку и хрустальные своды проклятого подземного дворца. Степан упал на колени и отчаянно зарыдал, размазывая грязь по щекам.

***

Очнулся уже в постели. Лежал будто на пуховом облаке, на пышной перине и шёлковых простынях. Как обычно бывает, проснувшись, он помнил только отголосок вчерашних тревог. Ужас и пропавший путь назад казались неприятным сном. – Проснулись, барин? – с поклоном вошёл в светлицу мужик. Степан аж подпрыгнул, вскакивая с кровати. – Кто ты? Тебя тоже здесь заперли, в чертоге дьявола? Мужик, с удивительно аккуратной бородой, в сапогах, снял картуз и снова поклонился в пояс. – Кузьма я, барин, а что же вы говорите, заперли? Мы тут, с вашего позволения, живём. – Так здесь люди есть? Вы этой, зелёной, служите? Мужик поцокал языком. – Ай, ай, нехорошо так про Хозяйку говорить, барин. Она к вам с гостеприимством и с дарами, а вы “зелёной” кличите. – А разве ж она не из преисподней? – Эхе, барин, будь из преисподней, она бы вашего приказчика козлом не называла, они бы лучшими друзьями были. Степан почесал в затылке. И то верно: если кому в аду место приготовлено, то уж, верно, Кондратию. Вспомнились и слова девицы: “блаженны невидевшие и уверовавшие”. Станет ли послушница дьявола читать из Святого Писания? Сказал сбивчиво: – Какой же я барин. Мы из простых. И на “вы” не зови. Стёпка я. Кузьма кивнул и подал медный таз с водой и полотенце. – Ну тогда умойся, Стёпка, и пойдём, я самовар уже затопил.