Дочь шторма.

Война закончилась, но для дома Тайдхолл она не ушла. Она осталась в скрипе старых причалов, в пустых комнатах и в именах, которые больше не произносили вслух. Море всё так же билось о скалы, но люди, жившие над ним, изменились. Дом держался — но уже не так, как прежде. К тому времени, когда родилась Авелина Тайдхолл, от былой силы почти ничего не осталось. Он жил скорее по привычке, чем по праву, держась на упрямстве и памяти о том, чем когда-то был. Во главе стояла её мать — женщина, в которой не осталось ничего лишнего. Ни мягкости, ни терпения к слабости, ни веры в справедливость мира. Она не стремилась к власти, но удерживала её так, словно отпустить значило погибнуть вместе с домом. Отец Авелины умер рано. Слишком рано, чтобы она могла его помнить. О нём не говорили много — в Тайдхолле не было привычки цепляться за прошлое дольше, чем это было необходимо. Он не пал в великой битве и не стал легендой. Он просто исчез, оставив после себя долг и обязанности, которые легли на плечи его жены. Авелина была первым ребёнком. После неё рождались другие — братья и сёстры, но от другого отца. Но именно на неё с самого начала смотрели иначе. Не как на дочь, а как на продолжение. Как на ту, кому однажды придётся удерживать всё это на своих плечах. Её не учили быть удобной. Её учили быть нужной. Она знала цену древесины для корабля раньше, чем цену хорошего платья. Слышала разговоры о долгах и поставках вместо сказок. Училась считать не ради забавы, а потому что каждая ошибка могла стоить дому слишком дорого. И довольно рано поняла простую вещь: мир не склоняется перед слабостью. Дом Тайдхолл медленно беднел. Не сразу, не резко — он просто с каждым годом становился слабее. Корабли уходили в море и не возвращались. Другие стояли в гавани, потому что их не на что было чинить. Торговля угасала, а вместе с ней — и связи, которые когда-то держали дом на плаву. Второй муж матери Авелины тоже умер и она снова стала вдовой. Иногда казалось, что Тайдхолл держится лишь потому, что ещё не успел окончательно рухнуть. Её мать это видела и понимала лучше всех. Однажды она сказала это вслух — спокойно, без лишних слов: Авелина выйдет замуж, и этот брак спасёт дом. В её голосе не было жестокости, только усталость и твёрдое решение. Авелина не возразила. Не потому что соглашалась, а потому что знала — это не вопрос. С тех пор разговоры о браке стали частью жизни. Письма уходили в другие дома, ответы приходили медленно и неохотно. Иногда с вежливыми отказами, иногда с предложениями, за которыми скрывалось желание подчинить Тайдхолл себе. Дом с женщиной во главе вызывал сомнения. Дом, где наследница не собиралась уступать власть, — настороженность. Мужчины не хотели становиться вторыми, даже если это означало упустить выгодный союз. Годы шли, и к пятнадцати годам Авелина всё ещё оставалась незамужней. Для многих это было бы свободой, но для неё — лишь отсрочкой. Она чувствовала это в каждом взгляде, в каждом разговоре, в тишине, которая становилась всё тяжелее. Она всё чаще уходила к скалам. Там, где ветер был сильнее слов, а море — честнее людей. Там не нужно было притворяться или соответствовать ожиданиям. Авелина стояла у самого края, смотрела на тёмную воду и слушала. Море не давало ответов, но оно не лгало. Иногда в ней поднималось странное чувство — не страх и не надежда, а что-то иное. Желание, которому не было места в её жизни. Желание выйти за пределы того, что было ей предназначено. Но такие мысли не задерживались надолго. В Тайдхолле не было времени для мечтаний — только для решений. Её мать становилась всё жёстче. С каждым годом становилось яснее, что прежние пути больше не работают. Дом нельзя спасти тем, что уже не приносит результата. Нужно было что-то иное. И однажды это решение было принято. Когда в разговоре впервые прозвучало слово «корона», Авелина поняла — их жизнь меняется. Море всё так же билось о скалы, но теперь в его шуме слышалось не только прошлое. В нём было движение вперёд. И очень скоро Авелине Тайдхолл предстояло покинуть родной дом и узнать, что за пределами её мира есть место, где штормы куда опаснее, чем у её берега.