*

Случалось, отец проводил в восточной гостиной все часы ночи до последнего, предрассветного, окрашенного в розовато-палевые тона зарождающейся зари. Перебирал книги и нотные листы, раскладывал пасьянсы и гербарии, смотрел на пламя побледневших к утру свечей и на светлое перед восходом небо — прежде чем нажать кнопку пульта, опускающую тяжёлые стальные ставни. «Тоска по солнцу… В некоторых из нас она столь сильна, что рано или поздно заставляет выйти под его смертоносные лучи», — как-то сказал он Майерлингу, всерьёз обеспокоенному тем, что с каждым десятилетием ставни опускались всё позже, всё ближе к мгновению, когда край солнечного диска показывается из-за горизонта и мир заливает нестерпимым сиянием дня. «Отец, вы… Вы же не думаете о…» — прошептал тогда Майерлинг, вспомнив, что его мать, леди Альтея, покинула этот мир тысячу лет назад, и в последние годы все её портреты в фамильной галерее завесили чёрным газом. Отец покачал головой: нет; ещё нет. Майерлинг знал, что отец не снимает с правой руки перчатку, потому что скрывает под ней изъеденную шрамами ожогов кожу: ни медицина, ни магия не смогли его исцелить, и он никогда не рассказывал, как это случилось. «Уповаю на то, что ты никогда не испытаешь тоску по солнцу», — добавил отец. Майерлинг почтительно наклонил голову, оставив при себе неуместное замечание, что всё же не понимает — и надеется не понять, — как можно тосковать по тому, что тебя непременно убьёт. Отец не пережил Третьей очистительной, во время которой в руки людей попали координаты немногих последних тайных убежищ; Майерлинг узнал о его гибели только год спустя, и горечь утраты была ещё свежа, когда он встретил Шарлотту. В то мгновение мир вокруг него засиял губительно ярко: прямой и доверчивый взгляд смертной девушки открыл ему, на что она похожа — ни разу не испытанная тоска по солнцу. «Пять минут на солнце способны непоправимо изуродовать; десять минут — и сам Священный Прародитель не вернёт тебе рассудок. Но конец боли и агонии не наступает и через пятнадцать минут…» …Он услышал крик Шарлотты, бьющейся в руках их преследователей, со второй попытки сдвинул крышку дорожного гроба, невероятным усилием воли вынудил тяжёлое, непослушное при свете дня тело подняться и, пошатнувшись, вышел из кареты навстречу солнцу.