Часть 3

Два года спустя Новые случаи Мне уже восемь. Я хожу в школу, всё так же дурачусь с друзьями, и всё так же приезжает дядя Кейн, наблюдая за мной. С того случая в лесу было ещё несколько ситуаций. Стайлз упал с велосипеда — и мне было так больно, будто это я разбила колени. Я чувствовала, как ссадина горит на моей собственной ноге, хотя никакой ссадины не было. Скотт получил камнем в ногу — и я ощутила этот удар, эту пульсирующую боль, как свою собственную. Каждый раз, когда им было больно, я переживала это вместе с ними. Я пыталась не подавать вида. Улыбалась, когда они смотрели на меня, но внутри меня разрывало от чужих эмоций. Я не понимала, что со мной происходит, и это пугало больше всего. Проснувшись утром, я как обычно собиралась в школу. Но тут в комнату зашла мама. — Милая, там Кейн. Хочет с тобой поговорить. — Но мне надо в школу. Может, после неё? — Нет, солнце, — она говорила тихо, и в её голосе чувствовалась тревога. — Он сказал, что это срочно. — Хорошо, сейчас спущусь. Я убрала портфель и спустилась вниз. Дядя Кейн сидел за столом, поставив руки на колени, и что-то объяснял родителям. На их лицах читались удивление и страх. Мама сжимала руки так сильно, что костяшки побелели. Папа сидел молча, сжав челюсти. — Кейн, милый, может, ты ошибаешься? — тихо спросила мама. — Не могу, — всё так же бесстрастно ответил он. — Я два года наблюдаю за ней. Это точно. Да и ты сама должна понимать. Как будто почувствовав меня, он резко встал и направился в мою сторону. — Пойдём погуляем? Я посмотрела на родителей. Мама кивнула, хотя в её глазах стояли слёзы. Папа сжал мою руку, прежде чем я вышла. Я пошла следом за дядей. --- Правда Мы шли по знакомым улицам, но всё казалось чужим. Дядя Кейн молчал, и это молчание давило сильнее любых слов. — О чём вы хотели со мной поговорить? — спросила я, когда мы зашли в небольшой парк. Он остановился и посмотрел на меня. В его глазах не было эмоций — только спокойное, холодное наблюдение. — Ты же видишь, что с тобой происходит что-то странное? — Что вы имеете в виду? — Ты чувствуешь боль друзей? — Ну да, — я пожала плечами, стараясь выглядеть беззаботной. — Но это просто... не знаю, как объяснить. Я не чувствую их боль, просто мне больно, как будто это я упала или порезалась. — Это одно и то же, — он покачал головой. — Пойми, ты чувствуешь эмоции людей. То есть когда им радостно или грустно, ты будешь это чувствовать. — Нет, это бред, — я отступила на шаг. — Такого же не существует. Вы просто придумываете. — Я говорю то, что вижу, — его голос оставался ровным, без единой нотки раздражения. — Я наблюдал за тобой два года. И я вижу. — То есть вы хотите сказать, что я какая-нибудь фея из мультика, которая взяла и получила силу? — я усмехнулась, хотя внутри нарастала паника. — Это даже звучит как бред. — Но это правда, — он смотрел на меня спокойно. — Со мной было то же самое. Я тоже начал чувствовать боль сестры — твоей мамы. — Но как появилась эта сила? — я не могла остановиться, вопросы сыпались сами собой. — Не из пустоты же она взялась. И почему она не проявлялась раньше? — Тебе это расскажут, когда ты поступишь в специальную школу. — А почему вы не можете мне рассказать? — Потому что нельзя. — То есть вы хотите сказать, что я могу вам верить? — я смотрела на него, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, хоть каплю эмоции в его лице. — Можешь, — ответил он. — Ведь я такой же, как ты. Только я тренируюсь. Моя сила сильнее. — Чем докажете? — выпалила я. — Я не могу вам просто так верить! Он посмотрел на меня долгим взглядом. А потом в его глазах мелькнуло что-то — сосредоточенность. — Хочешь доказательств? Хорошо. И вдруг я начала плакать. Слёзы хлынули сами собой, без всякой причины. Рыдания сотрясали тело, я задыхалась от горя, которого не чувствовала секунду назад. Всё вокруг казалось серым, безнадёжным, страшным. — Всё... пожалуйста... — заикаясь, сквозь всхлипывания попросила я. — Хва... хватит... Он снова посмотрел на меня — и я начала смеяться. Истерический хохот вырвался наружу, хотя минуту назад я рыдала. Я смеялась и не могла остановиться, слёзы всё ещё текли по щекам, но это был смех — громкий, неестественный, пугающий. — Это только малая часть того, что я могу сделать, — сказал дядя Кейн, и его голос прозвучал откуда-то издалека. Смех прекратился так же внезапно, как начался. Я стояла, тяжело дыша, вытирая мокрые щёки дрожащими руками. — А теперь я оставляю тебя одну, — он развернулся. — Подумай. Приди в себя. Завтра я начну учить тебя контролировать то, что ты чувствуешь. Он начал уходить, а я всё ещё не могла прийти в себя. Ноги подкашивались, сердце колотилось где-то в горле. Я смотрела на его удаляющуюся спину и не знала, что думать. Вдруг он остановился и медленно повернулся. — Да, и ещё, — его голос был таким же ровным, как и всегда. — Если не хочешь, чтобы кто-нибудь пострадал... ты должна молчать о том, что здесь было. Никому. Ни слова. Он ушёл. А я осталась стоять посреди парка, чувствуя, как мир вокруг рушится. Восьмилетняя девочка, которая только что узнала, что она не такая, как все. И что её жизнь никогда не будет прежней. --- Тренировка Первый урок После того разговора в парке прошло несколько дней. Я ходила в школу, общалась с друзьями, делала уроки — всё как обычно. Но внутри меня всё изменилось. Я больше не могла просто так смотреть на Стайлза, когда он падал с велосипеда. Я чувствовала его боль каждой клеточкой своего тела. Когда Скотт обжигался горячим чаем, я ощущала этот ожог на своих губах. Это было невыносимо. А ещё я начала чувствовать не только боль. В среду, на уроке математики, я вдруг ощутила такую тяжесть, что едва не заплакала. Грусть навалилась на меня внезапно, без причины. Я оглядела класс и увидела учителя — мистера Грейсона. Он стоял у доски, объяснял уравнение, но в его глазах была такая пустота... Я почувствовала это. Его боль. Его потерю. Позже я узнала, что у него год назад умерла дочь. Из носа потекла кровь. Прямо на уроке. Прямо на тетрадку. — Морриган! — Стайлз подскочил ко мне. — Ты чего? — Всё нормально, — прошептала я, зажимая нос. — Просто... Я не договорила. Потому что в этот момент дверь класса открылась, и на пороге появился дядя Кейн. — Морриган, пойдём, — сказал он без всяких объяснений. Учитель попыталась возразить, но дядя посмотрел на него так, что он замолчала на полуслове. Я собрала вещи и вышла за ним. --- В лесу Дядя Кейн привёл меня в лес. В то самое место, где мы говорили в прошлый раз. Осенние листья шуршали под ногами, пахло сырой землёй и прелой травой. Солнце пробивалось сквозь ветки, рисуя на земле золотые пятна. — Садись, — он указал на поваленное дерево. Я села. Кровь уже перестала течь, но слабость осталась. — Так, — он задумался, глядя на меня. — Для начала мне нужно кое-что понять. — Что? — У тебя есть какое-нибудь хорошее воспоминание? То, которое ты часто вспоминаешь? Только хорошо подумай. Я закрыла глаза и начала перебирать в памяти самые счастливые моменты. — Да, — ответила я. — Когда мама с папой на мой день рождения устроили праздник. Они должны были работать, а в итоге взяли выходной и устроили мне сюрприз. Пришли все мои друзья. Было так много шариков, и торт со свечками, и... — Хорошо, — перебил дядя. — Закрой глаза и представь этот день. Свои чувства. Просто почувствуй, как тебе было хорошо. Я послушно закрыла глаза. Сначала было темно. Потом начали появляться картинки — мама в красивом платье, папа с огромным тортом, Стайлз в дурацком колпаке, Скотт, который пытался задуть все свечки сразу. Я улыбнулась. — Хорошо, — дядя говорил тихо, почти шёпотом. — А теперь представь, что это тепло, которое ты чувствуешь, — оно защищает тебя. Как стена. Я попыталась. Честно попыталась. Но вдруг что-то пошло не так. Чужая боль ворвалась в мои мысли. Сильная, острая, разрывающая. Кто-то страдал. Кто-то терял кого-то близкого. Я снова почувствовала учителя, его пустоту, его отчаяние. — Не получается, — прошептала я, открывая глаза. — Я снова чувствую его. — Хорошо, — неожиданно сказал дядя. — Я даже не думал, что с первого раза получится. Попробуй ещё раз. Я снова закрыла глаза. Но чужая боль была сильнее меня. Она захлёстывала, топила, разрывала на части. Я начала плакать — тихо, беззвучно, слёзы просто текли по щекам. И вдруг я почувствовала его руки. Дядя Кейн обнял меня. Холодно. Неуклюже. Но это было объятие. — Постарайся не обращать внимание на боль, — его голос звучал глухо, но в нём впервые появилось что-то похожее на тепло. — Обращай внимание на эмоции, которые ты чувствовала в день рождения. На родителей. На друзей. Цепляйся за них. Я зажмурилась. Мама. Папа. Торт. Шарики. Стайлз в дурацком колпаке. Скотт с перепачканным кремом носом. Боль отступила. Не исчезла совсем, но перестала быть всепоглощающей. Я всё ещё чувствовала её, но она была где-то далеко, на заднем плане. А на переднем — было тепло. — Получается, — прошептала я. — Хорошо, — дядя отпустил меня и отошёл на шаг. — Теперь каждый раз, когда будешь чувствовать чужую боль, цепляйся за это воспоминание. Это будет твоим якорем. — Что? — я открыла глаза. — Что такое якорь? — В школе узнаешь. — В какой школе? — не поняла я. — В нашей? — Нет, — он покачал головой. — Ты не в этой школе учиться будешь. В другой. Специальной. Я хотела спросить ещё, но он уже развернулся и пошёл прочь. — Завтра продолжим, — бросил он через плечо. — А сейчас иди домой. --- Ночные мысли Я вернулась домой, когда уже темнело. Мама накормила меня ужином, спросила, как прошла тренировка. Я ответила односложно — "нормально". Она не стала давить, только погладила по голове. Ночью я лежала в кровати и смотрела в потолок. "Специальная школа". "Якорь". "Ты не в этой школе учиться будешь". Слова дяди крутились в голове, не давая уснуть. Я думала о том, как сильно теперь изменится моя жизнь. О том, что придётся расстаться с друзьями. О том, что мама с папой, наверное, будут плакать. Но ещё я думала о том тепле, которое почувствовала, когда цеплялась за воспоминание о дне рождения. Оно было таким настоящим. Таким живым. — Может, это не так страшно, — прошептала я в темноту. — Может, там будет даже хорошо. Я не знала, правда ли это. Но очень хотела верить. За окном светила луна. Где-то в лесу выла собака. А я засыпала с мыслью о том, что завтра снова увижу дядю Кейна. И снова буду учиться чувствовать. Только теперь — по-настоящему.