ГЛАВА 4. Первый полёт

Неделя после поездки на заброшенный участок прошла в странном, непривычном затишье. Марк стал тише, задумчивее. Он перестал исчезать по ночам, перестал курить на подоконнике, даже пить стал меньше — только по бокалу вина за ужином, да и то скорее для компании, чем для опьянения. Алиса ловила себя на том, что постоянно косится на него, проверяя, не вернулась ли привычная маска циника. Но нет. Он был другим. Открытым. Уязвимым. Это пугало её больше, чем его прежние безумства. Потому что когда человек, который всегда защищался цинизмом, вдруг снимает доспехи, он становится беззащитным перед любым ударом. А удары судьба обычно наносит не глядя. В пятницу вечером они сидели на кухне и пили чай. За окном моросил всё тот же бесконечный дождь — казалось, осень в этом году решила задержаться навсегда. В углу по-прежнему пустовало место, где раньше стоял табурет. Они так и не купили новый. Пустота стала частью интерьера, привычной, почти родной. — Слушай, — сказал Марк, вертя в руках пустую чашку. — А давай сегодня устроим ужин? Ну, нормальный. Со свечами, с вином, с каким-нибудь дурацким романтическим фильмом. Алиса удивлённо подняла бровь. — Ты? Предлагаешь романтику? С каких пор? — С тех пор, как понял, что мы ни разу не пробовали быть нормальной парой. Всё время какие-то качели, эксперименты, разговоры о смерти и стульях. Может, пора попробовать стандартный набор? — Боишься, что без стандартного набора мы не продержимся? — Боюсь, что мы так и не узнаем, можем ли мы быть просто счастливыми. Без надрыва, без безумия, без экзистенциальных кризисов. Алиса задумалась. А действительно, могут ли они? Вся их совместная жизнь была построена на остроте, на грани, на постоянном балансировании между любовью и ненавистью. Спокойное счастье казалось чем-то чуждым, почти предательским по отношению к ним самим. — Давай попробуем, — согласилась она. — Хуже не будет. Марк улыбнулся — той новой, тёплой улыбкой, которая появилась у него после поездки на участок. И они начали готовить. Вдвоём, плечом к плечу, как настоящая семейная пара. Он чистил картошку, она резала салат. Он открывал вино, она зажигала свечи. В маленькой кухне запахло уютом, чем-то забытым, почти родным. Когда стол был накрыт, они сели друг напротив друга. Свечи мерцали, вино отливало рубином в бокалах, за окном шумел дождь — идеальная картинка для инстаграма, если бы они вели инстаграм. — За нас, — поднял бокал Марк. — За то, что мы есть друг у друга. — За нас, — кивнула Алиса. Они чокнулись, выпили. И вдруг оба почувствовали неловкость. Слишком правильно, слишком гладко, слишком... ненастояще. — Знаешь, — сказала Алиса, ставя бокал. — А мне чего-то не хватает. — Чего? — Остроты. Того самого чувства, когда непонятно, что будет через минуту. Сейчас всё слишком предсказуемо. Марк усмехнулся. — Я тоже об этом думал. Сидим как два пенсионера на юбилее. Скучно. — И что будем делать? Он посмотрел на неё долгим взглядом, и в глазах его мелькнул знакомый огонёк — тот самый, безумный, который она видела в ночь первого стула. — А давай... — начал он. — Нет, — перебила Алиса. — Только не стулья. Мы же договорились строить, а не разрушать. — А кто говорит про разрушение? Я предлагаю эксперимент другого рода. Давай пригласим гостей. — Гостей? — Алиса опешила. — Каких гостей? У нас тут даже стула одного не хватает. — Вот и отлично. Будет тема для разговора. Пригласим соседей. Снизу, например. Которые вечно жалуются на шум. — Ты с ума сошёл. Они нас ненавидят. — Тем интереснее. Представь: мы приглашаем их на ужин, извиняемся за стул, который выкинули, и пытаемся наладить отношения. Это же такой адский психологический эксперимент! Алиса смотрела на него и не могла понять, шутит он или серьёзно. В его глазах горел тот самый огонь, который обычно предшествовал чему-то грандиозному и разрушительному. — Ты хочешь пригласить людей, которые нас терпеть не могут, к нам домой, чтобы они сидели на табуретках и смотрели на пустой угол, где раньше стоял стул, который мы выкинули им на голову? Это гениально в своём идиотизме. — Вот! — обрадовался Марк. — Ты поняла! Это же чистая психология. Мы выводим конфликт на новый уровень. Не избегаем, не ссоримся, а приглашаем за стол. Это же высший пилотаж! Алиса задумалась. Идея была безумной. Настолько безумной, что граничила с гениальностью. Или с полным клиническим идиотизмом — это как посмотреть. — А что, если они пошлют нас куда подальше? — спросила она. — Значит, мы хотя бы попробовали. Хуже не будет. Они и так нас ненавидят. — А если придут? — Тогда у нас будет самый странный ужин в истории человечества. Алиса посмотрела на него, на его горящие глаза, на эту безумную улыбку, и вдруг поняла, что согласна. Потому что это было лучше, чем скучное сидение со свечами. Это было живое. Настоящее. Рискованное. — Пошли, — сказала она, вставая. — Прямо сейчас. Пока не передумала. Они спустились на этаж ниже. Квартира 156. Та самая, откуда вечно доносился запах жареной рыбы и где жила пожилая пара — дед с бабкой, которые писали жалобы на всех подряд. Алиса видела их в лифте: сухонькая старушка с вечно поджатыми губами и дед, молчаливый, с тяжёлым взглядом. Марк нажал на звонок. Долго никто не открывал. Потом за дверью зашаркали, лязгнул засов, и дверь приоткрылась ровно на ширину цепочки. В щели появился глаз — маленький, злой, похожий на бусинку. — Чего надо? — голос старухи скрипел, как несмазанная дверь. — Здравствуйте, — максимально доброжелательно сказал Марк. — Мы ваши соседи сверху, из 157-й. Хотели извиниться за тот случай со стулом и пригласить вас на ужин. Сегодня, через час. Глаз в щели расширился от изумления. Пауза затянулась. Алиса уже была готова услышать классическое "пошли вон", но старуха вдожиданно спросила: — А стряпня ваша или покупная? — Наша, — вступила Алиса. — Салат оливье, картошка с грибами, вино. Глаз прищурился, оценивая. — А отравить не хотите? За стул? — Если бы хотели отравить, нашли бы способ попроще, — усмехнулся Марк. — А так — честно хотим помириться. Ещё одна долгая пауза. Потом дверь закрылась, лязгнула снимаемая цепочка, и открылась снова — уже полностью. На пороге стояла маленькая сухонькая старушка в цветастом халате и дед, возвышавшийся за её спиной, как скала. — Ладно, — неожиданно сказала старуха. — Придём. Через час. Только если что не так — в полицию напишу. — Договорились, — кивнул Марк. Они поднялись наверх, и Алиса выдохнула только в своей кухне. — Ну ты и авантюрист, — сказала она, падая на табурет. — Они реально придут. И что мы им скажем? — Правду, — пожал плечами Марк. — Что стул выкинули случайно. Что мы вообще хорошие люди. Будем милыми и обаятельными. — А если они спросят, почему мы это сделали? — Скажем, что проверяли теорию относительности. Алиса засмеялась. Напряжение отпустило. В конце концов, что может случиться страшного? Максимум — они уйдут и напишут очередную жалобу. Но хуже уже не будет. Через час раздался звонок в дверь. Марк пошёл открывать, а Алиса в последний раз оглядела кухню. Стол был накрыт, свечи горели, вино дышало в графине. Единственное, что выбивалось из общей картины — пустой угол, где раньше стоял табурет. Но это была фишка, изюминка. Или провал — пока непонятно. Соседи вошли, озираясь, как партизаны на вражеской территории. Старуха была при полном параде — в тёмно-синем платье с брошкой, волосы уложены в старомодную причёску. Дед — в костюме, явно снятом с плеча более крупного родственника, пиджак висел мешком. — Проходите, — засуетилась Алиса. — Раздевайтесь. Вот сюда, пожалуйста. Они прошли на кухню, и старуха сразу уставилась на пустой угол. — А где? — спросила она, показывая пальцем. — В том-то и дело, — развёл руками Марк. — Тот самый стул, который мы выкинул, как раз оттуда и был. Теперь на его месте пустота. Ждёт, пока мы выберем новый. — А не выкинули все? — подозрительно спросила старуха. — Нет-нет, — заверила Алиса. — Вот, видите, все целы. Садитесь, пожалуйста. Они расселись: старуха на табурет, дед на другой, Марк и Алиса напротив. Повисла неловкая пауза. — Меня зовут Марк, это Алиса. А вас? — Нина Петровна, — представилась старуха. — А это муж мой, Сергей Михалыч. Дед кивнул, не произнеся ни звука. Он вообще производил впечатление человека, который разучился говорить или принципиально молчит. — Очень приятно, — улыбнулась Алиса. — Давайте выпьем за знакомство? Разлили вино. Нина Петровна пить отказалась — "я по здоровью не могу", — но от салата не отказалась. Дед молча принял бокал и выпил залпом, как воду. — Хорошее вино, — вдруг подал он голос. Баритон у него оказался густой, неожиданно приятный. — Спасибо, — обрадовался Марк. — Мы старались. Какое-то время ели молча. Слышно было только, как звякают вилки о тарелки. Алиса лихорадочно соображала, о чём говорить с этими людьми, но Марк, как всегда, взял инициативу в свои руки. — Нина Петровна, а вы давно здесь живёте? — С самой постройки, — ответила старуха. — Тридцать лет уже. Раньше дом хороший был, и соседи приличные. А теперь кто только не живёт. — А мы, значит, неподходящие? — усмехнулся Марк. — Вы странные, — прямо сказала Нина Петровна. — Молодёжь сейчас вся странная. Но вы особенно. Стулья из окон кидаете. Это ж надо додуматься. — Мы больше не будем, — пообещала Алиса. Честно, от всей души. — А почему вообще кинули? — спросил дед. — Сломался, что ли? Марк и Алиса переглянулись. Как объяснить этим людям, выросшим в другой стране, с другими ценностями, про экзистенциальный кризис, про метафору героины, про желание разрушать, чтобы не разрушили тебя? — Символически, — сказал Марк. — Мы хотели избавиться от старого, чтобы освободить место для нового. — А новое где? — спросила Нина Петровна, оглядывая пустой угол. — Что-то не вижу. — Новое пока не придумали, — честно призналась Алиса. — Место пустует, ждёт. Дед вдруг крякнул и полез во внутренний карман пиджака. Вытащил помятую пачку "Беломора", потом спохватился, убрал обратно. — Курить хотите? — спросил Марк. — Можно на балкон выйти. — Не, потом, — махнул рукой дед. — Я вот что думаю. Вы, молодые, всё усложняете. Символы, метафоры, новое-старое. А жизнь простая штука. Есть стул — сиди. Нет стула — ищи другой. А выдумывать всякое — только голову забивать. — А если нет другого? — спросила Алиса. — Если все стулья, которые есть, не подходят? — Значит, на полу посидеть, — пожал плечами дед. — Не велика беда. Люди и на земле сидели, ничего. — А на чём вы сидите, Сергей Михалыч? — вдруг спросил Марк. — В прямом и переносном смысле. Дед посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Нина Петровна занервничала, заёрзала на табуретке. — На пенсии сижу, — наконец ответил дед. — На ней и сижу. И на водке иногда. И на внуках, когда приезжают. Вот на чём сижу. — А удобно? — не унимался Марк. — Привык. Разговор явно принимал неожиданный оборот. Алиса чувствовала, что дед не так прост, как кажется. За его немногословностью чувствовалась какая-то глубина, какой-то опыт, который не выплеснешь в пустых разговорах. — А вы кем работали, Сергей Михалыч? — спросила она, чтобы перевести тему в более безопасное русло. — Строителем, — коротко ответил дед. — Дома строил. Те, в которых люди живут. — Настоящие дома? — уточнил Марк, и в голосе его послышались странные нотки. — А какие ещё бывают? — удивилась Нина Петровна. — Разные, — уклончиво ответил Марк. — Бывают дома в голове. Которые строишь годами, а потом сжигаешь. Дед посмотрел на него с новым интересом. — Сжигаешь, говоришь? — переспросил он. — А зачем? — Чтобы не ждать, пока другие сожгут. — Глупо, — отрезал дед. — Дом строить трудно, а жечь легко. Только зачем жечь, если можно починить? Или перестроить? Я свой дом три раза перестраивал. Дачу имею в виду. Сначала одна комната была, потом вторую пристроил, потом веранду. Не сжигал, а достраивал. И ничего, стоит до сих пор. — А если фундамент гнилой? — спросила Алиса. — Если с самого начала всё неправильно? — Тогда надо новый фундамент заливать, — твёрдо сказал дед. — Или на старом, если укрепить. Но жечь — это последнее дело. Это для отчаяния, когда руки опускаются. Наступила тишина. Марк и Алиса переглянулись. Этот простой, необразованный человек, строитель, говорил о том же, о чём они мучительно думали все эти дни. Только говорил проще, понятнее, без психологических терминов и философских выкрутасов. — А вы, я смотрю, неглупый человек, Сергей Михалыч, — сказал Марк. — Какой есть, — пожал плечами дед. — Жизнь научила. Нина Петровна, видя, что разговор уходит куда-то не туда, решила взять инициативу в свои руки. — А вы, молодёжь, пожениться не думаете? — спросила она прямо. Алиса поперхнулась вином. Марк закашлялся. — Мы... э... — начал он. — Не знаю, что вы экаете, — перебила Нина Петровна. — Живёте вместе, стулья кидаете, а официально — никто. Непорядок. — А штамп в паспорте что-то меняет? — спросила Алиса, когда откашлялась. — Меняет, — твёрдо сказала старуха. — Ответственность появляется. Нельзя просто так взять и уйти, если печать стоит. Думать начинаешь. — Или наоборот — чувствуешь себя в ловушке, — возразил Марк. — Это если человек неправильный, — парировала Нина Петровна. — А если правильный — то ловушки нет, есть дом. Дед при этих словах как-то странно посмотрел на жену, и в его взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти нежное. Алиса поймала этот взгляд и вдруг поняла, что перед ней сидят люди, которые прошли вместе полжизни. Которые строили не только дома, но и что-то другое, невидимое, но прочное. — А вы долго вместе? — спросила она. — Сорок пять лет, — с гордостью сказала Нина Петровна. — С института ещё. Вместе учились, вместе строили, вместе детей растили. — И ни разу не хотелось... ну, выкинуть что-нибудь из окна? — усмехнулся Марк. Дед хмыкнул. — Хотелось, — признался он. — И не раз. Только мы тарелки кидали. Глушители. Посуду. Один раз я телевизор в окно хотел выкинуть, когда наши в футбол проиграли. Но Нина не дала. — Правильно, — кивнула старуха. — Телевизор денег стоит. А посуда — она бьётся к счастью. Потом новую купили. — И помогло? — спросила Алиса. — Что именно? — не поняла Нина Петровна. — Посудой. Выкидывать. Стало легче? Нина Петровна задумалась, потом посмотрела на мужа. Тот кивнул, разрешая говорить. — Знаешь, дочка, — сказала она неожиданно мягко. — Когда злость внутри кипит, её надо выпускать. А то лопнешь. Кто-то кричит, кто-то посуду бьёт, кто-то стулья кидает. Главное — чтобы после этого можно было собрать осколки и жить дальше. А не сидеть в этих осколках и не резаться. Марк и Алиса переглянулись. Простая житейская мудрость, которую они так долго искали в книгах и философских трактатах, оказалась у соседки снизу. У той самой, на которую они жаловались и которой боялись. — Спасибо, Нина Петровна, — серьёзно сказал Марк. — Вы нам очень помогли. — Чем это я помогла? — удивилась старуха. — Я просто так сказала, от жизни. — Это и есть самое ценное, — улыбнулась Алиса. — От жизни. Дед вдруг поднялся, подошёл к пустому углу и долго смотрел на пустоту. Потом повернулся к ним. — Хотите, я вам стул сделаю? — спросил он. — Настоящий, деревянный, на всю жизнь. У меня инструмент есть, руки помнят. Только скажите. Марк и Алиса опешили. Такого поворота они не ожидали. — Сергей Михалыч, зачем вам... — начала Алиса. — А затем, — перебил дед. — Чтобы вы не из окна кидали, а на нём сидели. Чтобы было на чём. А то сидите на героине какой-то, как вы говорите. Героиня — она лопнет когда-нибудь, и упадёте. А стул — он вещь надёжная. Если с умом сделанный. Марк почувствовал, как к горлу подступает ком. Этот суровый, молчаливый дед, который полчаса назад казался врагом, вдруг предложил им помощь. Самую простую, самую настоящую. — Спасибо, — сказал он, и голос его дрогнул. — Мы... мы подумаем. Правда, спасибо. — Думайте, — кивнул дед и вернулся на своё место. Ужин продолжился. Нина Петровна рассказывала о своей молодости, о том, как они строили этот дом, как получали квартиры, как растили детей. Дед изредка вставлял короткие фразы, но больше молчал, слушал и смотрел на жену с той самой нежностью, которую Алиса заметила раньше. Когда соседи ушли, Марк и Алиса долго сидели на кухне молча. Свечи догорели, вино закончилось, а они всё сидели и переваривали случившееся. — Ты понимаешь, что произошло? — наконец спросил Марк. — Кажется, да, — тихо ответила Алиса. — Мы пригласили врагов, а нашли... не знаю. Друзей? Родителей? Что-то вроде этого. — Они предложили построить нам стул. Настоящий. Дед, который всю жизнь строил дома, хочет сделать для нас стул. Это же... — Это символ, — закончила Алиса. — Самый настоящий символ. Только теперь не тот, который мы придумали, а тот, который родился сам. Марк встал, подошёл к пустому углу. Погладил стену, будто проверяя, настоящая ли она. — А знаешь, — сказал он, не оборачиваясь. — Мне кажется, это и есть ответ. На все наши вопросы. — Какой ответ? — Не надо строить дома в голове. Не надо сжигать их, чтобы не сожгли другие. Надо строить настоящие. Из дерева, из отношений, из людей. Которые не сгорят, потому что они живые. Которые можно чинить, перестраивать, укреплять. — А если они всё равно рухнут? — Значит, будем строить заново. Как дед сказал: новый фундамент залить. Главное — не бояться. Алиса подошла к нему, обняла сзади, прижалась щекой к спине. Сквозь ткань футболки она чувствовала тепло его тела, биение сердца. — Знаешь, чего я боюсь больше всего? — прошептала она. — Чего? — Что однажды ты проснёшься и поймёшь, что я не та героиня, на которой можно сидеть. Что я сломаюсь, как тот стул. Марк резко развернулся, схватил её за плечи. — Слушай меня, — сказал он жёстко. — Ты не стул. Ты человек. Живой, настоящий. Ты можешь сломаться, можешь устать, можешь ошибаться. Но ты не сломаешься, пока я рядом. А если сломаешься — мы вместе соберём осколки и склеим. Поняла? Алиса смотрела в его глаза и видела в них то, чего раньше не замечала. Не безумие, не цинизм, не пустоту. А что-то твёрдое, прочное, как тот самый фундамент, о котором говорил дед. — Поняла, — кивнула она. Они стояли в пустой кухне, обнявшись, и за окном светало. Ночь закончилась. Начинался новый день. И в этом дне было место не только для разрушения, но и для строительства. Утром в дверь позвонили. На пороге стоял Сергей Михалыч с большим свёртком в руках. — Вот, — сказал он, протягивая свёрток. — Внуки приезжали, стулья новые купили, а старые выкинуть хотели. Я забрал. Пока на нём посидите, а я вам настоящий сделаю. Он развернул свёрток. Там оказался старенький, но крепкий деревянный стул, немного обшарпанный, но явно способный выдержать не одного человека. — Спасибо, — выдохнула Алиса. — Спасибо огромное. — Не за что, — буркнул дед и пошёл к лифту. Они внесли стул на кухню и поставили в пустой угол. Он смотрелся немного чужеродно среди остальной мебели, но это было неважно. Важно было другое: пустота перестала быть пустотой. Место заполнилось. — Знаешь, — сказал Марк, разглядывая стул. — А ведь это не просто мебель. Это... — Я знаю, — кивнула Алиса. — Это мост. Между нами и миром. Между нашим безумием и чьей-то добротой. Они сели на этот стул вдвоём — он был достаточно широким, чтобы уместиться рядом. Сидели, прижавшись друг к другу, и молчали. Им не нужно было слов. Всё важное уже было сказано. Оставалось только жить. Дальше. Вместе. Строя и не боясь разрушений. За окном светило солнце — впервые за долгую неделю дождей. Город блестел мокрыми крышами, но в этом блеске уже чувствовалась надежда. На то, что всё будет хорошо. Не гладко, не идеально, но по-настоящему. А в углу кухни стоял стул. Обычный, старый, обшарпанный. Но для двоих людей на семнадцатом этаже он стал чем-то большим. Точкой опоры. Началом нового дома. Тем местом, где можно сидеть, не боясь, что упадёшь. Потому что иногда героиня — это просто стул. Который тебе подарили люди, считавшиеся врагами. Который напоминает: мир не так страшен, как кажется. И даже из окна можно кидать не только стулья, но и страхи. А на освободившееся место пускать свет.