Прошлое

      Он жил в подвале, так было всегда, так и должно было быть. Знал ли он, что происходит вокруг? Едва ли, он никогда не покидал свою «комнату», в которой чаще всего стояла кромешная темнота. К нему раз в день приходил отец и в такие моменты «Джон» был счастлив. Его звали «Джон»? Он едва ли слышал такое слово из уст отца. Чаще: «Отродье», «Урод», «Позор семьи» и еще чаще — «Убийца». Смысл этих слов ребенок не понимал, но по интонации угадывал общий настрой.       Каждый раз после посещения отцом, мальчика накрывало волной жгучей обиды, боли, отчаяния и, что было мучительнее всего, стыда. Он понимал, что с ним что-то не так, но что именно? Он знал: раз отец не хочет остаться с ним подольше, раз кричит каждый раз и иногда приковывает цепями к стене, значит так и должно быть. Не его маленького ума дело — судить старших. Но что он мог сделать чтобы заслужить любовь? Разрывающее чувство заполняло его до краев, распирало изнутри, словно что-то рвалось наружу, стремилось раздробить грудину и ребра у себя на пути, попутно даруя хозяину вечный покой. Он не знал, как называлось это чувство, но точно знал, что не в силах выдержать его, прожить полностью, не сломавшись под натиском нечеловеческой боли.       Тогда он грыз руки острыми зубами, не имея ничего более подходящего, в надежде перебить физическим страданием страдание душевное. Ему было стыдно за собственное уродство, суть которого он так и не смог понять, а также стыдно за то, что он в порыве жалости к себе, посмел винить отца. Он, скуля, забился в дальний угол своей «комнаты», лишь бы пережить этот краткий период разрывающей изнутри боли, лишь бы отец не заметил. Он заметил.       — Что, небось, жалеешь себя? — прошипел Родерик с презрительной интонацией. — Ревешь тут, думаешь, какой я плохой, да? Ну реви дальше… убийца. Оплакивай лучше свой грех.       И он ушел, оставив маленького Джона кататься по полу в истерике. Слезы полились сильнее прежнего, но они больше не помогали. Что толку от них если они не исправят ужасного греха, что сотворил ребенок? Также как не исправят они и неведомого уродства. Джон был глубоко и неисправимо сломан, нечист и испорчен. И все его попытки исправиться вызывали лишь гнев родителя.       Но был в этом доме и другой человек, Джон знал точно, хоть никогда его и не видел. Голос его был тонким и писклявым, наверное, это тоже был ребенок. Он отвечал на стук в дверь, когда Джон долгими темными вечерами сходил с ума от безделья и одиночества. С той стороны двери доносились какие-то слова, но ребенок не понимал ровным счетом ничего, он боялся открыть рот чтобы не испугать того мальчика страшными звуками своего воя. Обычно такое общение заканчивалось очень быстро, отец звал того мальчика и запрещал ему подходить к двери подвала. Тогда Джон, опустошенный изнутри, возвращался и сворачивался калачиком в своем углу, убаюкивая себя на сон. Он так привык, это всегда было его нормой.       Иногда отец приходил пьяным и кричал на ребенка, а если тот смел слушать невнимательно или затыкал уши, то бил чем придется. По мере взросления мальчик начал огрызаться. Не один раз он смело вставал против пьяного родителя, но и заметить не успевал, как оказывался на полу, сбитый обычной пощечиной. Мальчик хотел тоже ударить отца, чем придется. Может тогда тот понял бы, что он вовсе не тюхтя или жалкий нытик. Тогда отец полюбил бы его. Поэтому мальчик рычал и огрызался. Потому что ребенку было больно и страшно. Больно от того, что он не оправдал ожиданий, родился уродом и ничего не может с этим поделать. А страшно от того, что он не знал, когда в следующий раз его отец зайдет в «хорошем» настроении и что окажется у него в руках. В этот раз в руках отца оказалась новая штуковина, какую Джон до этого никогда не видел. Отец был зол и пьян. Нужно было что-то с этим сделать, но мальчик не мог, он просто застыл в ужасе, замер, ожидая своей участи. Удары посыпались один за одним, но ребенок уже ничего не чувствовал, его душа и тело будто онемели, а вскоре все закончилось. Закончились его мучения, но путь Джона только начинался, ведь его коснулась рука могучего создания, высокого и прекрасного человека без лица. Этот высокий человек был первым, кто дотронулся до Джона без отвращения, он даровал ребенку возможность обрести свободу. Он поднял мертвое тело Джона и показал путь в огромный и прекрасный мир. Он поделился частью своих бесконечных знаний для того чтобы Джон не запутался в этом сложном мире. Он показал как пользоваться обычными вещами: маска надевается на лицо, а фартук — на шею. Затем, когда Джон увидел два человеческих силуэта, он знал что нужно делать, он освободился от их гнета, их мнения, их презрения. Второй силуэт был маленьким и пищал писклявым голосом? Что с того? Они все одинаковые, они не нужны Джону, ведь с этого момента он свободен и он будет защищать свою свободу с мачете в руках.