Часть 9. Все думы девушки теперь о Вальтере, полюбившем ее, непонятую, далекую всем

Кащей появился, когда они уже заканчивали. Валера задвигал последний стеллаж, Вахид помогал ему. Остальные разошлись, и в читальном зале пахло деревом, бумагой и тем особенным теплом, которое бывает только в библиотеках, когда их наполняют люди. Дверь открылась, и Костя вошёл, как всегда — без стука, без предупреждения, будто мир должен был расступаться перед ним по умолчанию. В этот раз он был без свиты, но с тем же спокойным, уверенным лицом человека, который знает, что любое помещение станет его, стоит ему только в нём оказаться. - Ну, показывай, - сказал он, окидывая зал взглядом. - Что тут мои устроили. Он говорил с Катей так, будто они были старыми знакомыми. - Всё уже в порядке, - ответила Катя, не поднимая головы от стола. Она перебирала картотеку, и голос её был ровным, почти равнодушным. Костя подошёл ближе, остановился напротив, облокотился о стеллаж. Взгляд его скользнул по её рукам, по рыжим волосам, упавшим на лицо, по старому свитеру, который она носила, не замечая, как он смотрит. - А я слышал, ты тут одна чуть не плакала, - сказал он. - Когда мои пришли. - Не плакала, - ответила Катя. - И не одна. Она подняла голову, и в её глазах не было ни вызова, ни благодарности, ни той искры, которую Костя привык видеть в женских взглядах. Только усталость и лёгкое раздражение от того, что её отвлекли. - Валера с Вахидом помогли, - добавила она, кивнув в сторону парней, которые замерли у окна. - Всё вернули. Почти всё. Кащей перевёл взгляд на своих — долгий, внимательный. Зима встретил его спокойно, с тем особым уважением, которое не было страхом, но было признанием иерархии. Валера смотрел в окно, делая вид, что рассматривает улицу, но Катя знала — он слышит каждое слово. - Молодцы, - сказал Костя, и в голосе его прозвучало то, что могло быть и похвалой, и намёком: я всё вижу, я всё понимаю. - Только зачем? Я бы и сам разобрался. Пришёл бы, поговорил с тобой, и всё бы решилось. - Он снова повернулся к Кате, и теперь в его голосе появилась та мягкая, вкрадчивая нота, которая умела открывать любые двери. - Ты же знаешь под чьей ты крышей - Знаю, - сказала Катя. - Но помощи не нужно. Всё уже сделано. Она взяла со стола стопку формуляров, поднялась и пошла к стеллажу, проходя мимо Кости так близко, что он мог бы коснуться её, если бы захотел. Он не коснулся, но проводил взглядом — и в этом взгляде было то, что заставило Вахида сжать челюсть, а Валеру наконец повернуться от окна. - Катюш, - позвал Костя, и её имя в его устах прозвучало как приглашение, как обещание, как ключ, который открывает все замки. - Ты мне покажи их, я разберусь со старшими. Как автор. - Не нужно, - Катя расставляла формуляры по полкам, даже не оборачиваясь. - Книги вернули. Всё нормально. - А мы? - спросил Костя. - У нас с тобой всё нормально? Он сказал это так, будто между ними было что-то, что могло быть ненормальным. Катя наконец обернулась, и её лицо было спокойным, как в безветренный день. - У нас ничего нет, - сказала она. - Поэтому и нормально. В читальном зале стало тихо. Вахид, стоявший у окна, медленно выдохнул — так выдыхают после того, как миновала опасность. Валера не двигался, но его пальцы, лежащие на подоконнике, разжались. Костя посмотрел на Катю долгим, изучающим взглядом. В нём не было обиды — скорее, удивление, смешанное с уважением. Он привык, что ему улыбаются, что его ждут, что перед ним расступаются. А эта — стояла с формулярами в руках, в старом свитере, и смотрела на него так, будто он был обычным посетителем, которых у неё сотни. Она вернулась к столу, села, взяла ручку. Костя постоял ещё секунду, потом усмехнулся — не зло, скорее с тем оттенком мужского восхищения, которое не знает, куда себя деть. - Ладно, - сказал он. - Работай. Я зайду ещё. С книжкой. - Приходите, - ответила Катя, не поднимая головы. - Библиотека открыта для всех. Костя посмотрел на Валеру и Вахида, которые так и стояли у окна, замершие, готовые к чему угодно, но не знающие, к чему именно. - Пацаны, - сказал он, и в голосе его прозвучало что-то, что они оба поняли без слов. - Хорошо поработали. Я ценю. Он вышел, и дверь за ним закрылась медленно, с той уверенностью, которая была его второй натурой. В библиотеке стало тихо. Катя сидела за столом, разбирая формуляры, и её руки не дрожали. Вахид подошёл к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. - Ну и гость, - сказал он тихо. - Сказал же: я ценю. Это значит — не лезьте. Валера молчал. Он смотрел на Катю, на её сосредоточенное лицо, на то, как она перебирает карточки, будто ничего не произошло. Она улыбнулась — той самой улыбкой, которую они видели только здесь, среди полок. Не для них, нет. Для себя. Для того, чтобы не бояться. Турбо подошёл к столу, взял со стопки книгу — ту самую, с которой не дочитал вчера. Открыл на закладке. - Читай дальше, - сказал он, садясь напротив. Катя посмотрела на него, на книгу в его руках, на Вахида, который уже отлип от окна и подтаскивал стул. - Есенина? - спросила она. - Есенина, - ответил Валера. Она взяла книгу, открыла, и её голос зазвучал в пустом зале, заполняя пространство, вытесняя запах Костиного одеколона, его уверенность, его власть. Они слушали — оба, сидя напротив, в полутьме, среди книг, которые вернулись домой, и это было единственное, что имело значение. А Костя стоял на улице, курил, глядя на свет в окнах библиотеки. Думал о рыжей девчонке, которая посмотрела на него так, будто он был пустым местом. И это было непривычно. И от этого почему-то хотелось вернуться. Не потому, что она ему нравилась — он ещё не решил, нравилась ли. А потому, что таких, как она, он ещё не встречал. Он затушил сигарету, сел в машину и уехал.

***

Он появился в среду, под вечер, когда в библиотеке никого не было, кроме Кати и старухи-читательницы, которая уже собиралась уходить. Дверь открылась, и в зал ворвался холодный воздух, запах снега, бензина — и он. Руслан стоял на пороге, стряхивая капли с чёрного пальто, и улыбался той улыбкой, которую Катя помнила слишком хорошо. Неожиданно. Без предупреждения. Он ничего не сказал. Просто смотрел на неё, и в этом взгляде было всё: память о том, как они не спали до утра, как её голова лежала у него на плече, как он уехал, а она не плакала. И то, что он вернулся — не к ней, в Казань, по делам, но первым делом пришёл сюда. В эту библиотеку, о которой она рассказала ему шёпотом, между поцелуями. Катя поднялась из-за стола. Старуха ушла, звякнув дверью, и они остались вдвоём. Тишина стала плотной, почти осязаемой. - Не ждала? - спросил он, подходя ближе. Голос низкий, чуть хриплый. - Не ждала, - ответила Катя. Её голос был ровным, но пальцы, лежащие на столе, дрожали. Он остановился напротив, опёрся о край стола, и теперь между ними было не больше локтя. Катя чувствовала запах его одеколона — тот же. И это было странно: запах вернулся раньше, чем она успела вспомнить всё остальное. - А я скучал, - сказал он, и в голосе его не было игры. Катя подняла голову. Их взгляды встретились, и она позволила себе то, что никогда не позволяла с другими — смотреть открыто, без защиты. В её глазах было то, что он помнил: тёмное, живое, опасное. То, что заставило его тогда забыть обо всех, кто был до и после. - Скучал? - переспросила она. - Или вспомнил, как было хорошо? - И то, и другое, - он чуть наклонился, и его голос стал тише. - Ты не представляешь, как. Она не отстранилась. И это было началом. - Покажешь библиотеку? - спросил он. - Покажу, - ответила Катя. Она вышла из-за стола, прошла мимо него так близко, что он мог бы коснуться её. И коснулся — рукой, скользнувшей по её спине, легонько, почти случайно. Катя не обернулась, но замедлила шаг, и это было приглашением, которое он не мог не принять. Она вела его между стеллажами, рассказывая что-то о фондах, о книгах, но слова были пустыми — всё, что нужно, говорили её движения. Как Катя останавливалась, чтобы достать с верхней полки книгу, вытягиваясь в струну, и он видел изгиб её спины под старым свитером. Как она оборачивалась, и их лица оказывались слишком близко, и она не отводила взгляд. Как её пальцы задерживались на корешках дольше, чем нужно, и она знала, что он смотрит на её руки. - А здесь у нас краеведческий фонд, - сказала она, остановившись в самом дальнем закутке, где свет от единственной лампы падал жёлтым кругом на пол. - Сюда редко кто заходит. - Поэтому ты меня сюда привела? - спросил он, и в голосе его прозвучала хрипотца. - Поэтому, - ответила она, поворачиваясь. Теперь они стояли друг напротив друга, и между ними не было стола, не было книг, ничего. Только воздух, который стал слишком горячим. Руслан поднял руку, коснулся её волос — рыжих, чуть вьющихся, которые он помнил на своей подушке. Катя не отодвинулась. Наоборот, чуть склонила голову, позволяя его пальцам зарыться глубже, и закрыла глаза на секунду. - Ты не изменилась, - сказал он. - А ты? - она открыла глаза, и в них было что-то, что он назвал бы вызовом, если бы не знал её лучше. - Ты изменился? - Я стал скучать. Раньше не умел. - А теперь научился? - Он не ответил. Вместо этого провёл пальцами по её щеке, по скуле, по губе — легко, как по стеклу. Катя не отстранилась, но и не придвинулась. Стояла, глядя на него, и в её неподвижности было что-то, что заставляло его желать большего. - Зачем ты приехал? - Увидеть тебя. - Он улыбнулся, коснулся рукой её, обжигая. - Увидел. - Катя прищурилась. - Мало, - он наклонился, и его губы оказались в миллиметре от её губ. - Я хочу больше. Она не ответила. Не оттолкнула, но и не потянулась навстречу. Только смотрела — и в её глазах было то, что он видел только раз: в ту ночь, когда она сказала «не влюбляйся в меня, я не умею любить». Она не умела, но чувствовать — умела. И сейчас она позволяла себе это чувство, зная, что он уедет, что это ненадолго. Он поцеловал её первым — медленно, осторожно, будто проверяя, помнит ли она. И она ответила. Не напористо, как тогда, а мягко, закрыв глаза, положив ладони ему на грудь. Её пальцы дрожали, и он чувствовал это дрожание, и от этого хотелось быть ещё нежнее, ещё медленнее. Он целовал её, прижимая к стеллажу, и книги качнулись, но не упали. Его руки были в её волосах, на её спине, и она не останавливала его, но и не торопила. Просто была — в его руках, в его дыхании, в этом полумраке, где пахло бумагой и ею. - Катя, - выдохнул он в её губы. - Пойдём? Или… Она отстранилась, посмотрела на него. Губы припухшие, щёки раскраснелись, но взгляд уже стал спокойнее. - Ко мне, - сказала она. - Если хочешь. Она сказала это негромко, без вызова. Просто предложила, оставляя за ним выбор. И он выбрал. - Хочу, - ответил он. Она кивнула, поправила волосы, одёрнула свитер — и вдруг улыбнулась. Робко, неуверенно, как девчонка, а не та женщина, которая два года назад сама расстегнула на нём рубашку. От этой улыбки у него перехватило дыхание. - Тогда подожди, - сказала Катя. - Мне закрыть надо. - Она ушла в подсобку, и он остался стоять между стеллажами, пытаясь отдышаться. Слышал, как она гремит ключами, как выключает свет. Через несколько минут вышла — в пальто, с сумкой через плечо, и смотрела на него уже спокойно, но в глазах всё ещё горело то, что он успел заметить. - Идём, - сказала она. Они вышли на улицу, и холодный воздух ударил в лицо. Катя поёжилась, натянула шапку, и он заметил, как она кутается в воротник пальто — вся сжалась, будто стала меньше, уязвимее. Она шла рядом, но не брала его за руку, не вела. Просто шла, и он шёл за ней, чувствуя, как колотится сердце. У подъезда Катя остановилась, достала ключи. Повернулась к нему. В свете фонаря её лицо казалось бледным, глаза — большими, почти испуганными. Не той испуг, который бывает от опасности, а тот, который бывает, когда слишком долго ждёшь чего-то и не знаешь, правильно ли. Она открыла дверь, пропуская его в тёмный подъезд, пахнущий сыростью и чужим табаком. На ступеньках мелькнула пустая бутылка. Катя перешагнула через неё, даже не глянув. Они поднимались медленно. Катя шла впереди, и он смотрел на её спину, на рыжие волосы, выбившиеся из-под шапки, на то, как она держится прямо, но плечи чуть опущены. Она казалась уставшей. И в этой усталости было что-то, что делало её ещё ближе. Катя открыла дверь, пропустила его в маленькую прихожую. Квартира была бедной, но чистой: старые обои, скрипучий пол, запах сушёных трав и книг, которые лежали везде — на столе, на подоконнике, на полу стопками. - Раздевайся, - сказала Катя, снимая пальто. - Я чай поставлю. Она ушла на кухню, и он остался в прихожей. Снял пальто, повесил рядом с её старым плащом. Прошёл в комнату, где стояла узкая кровать, застеленная клетчатым пледом, и стол, заваленный формулярами. - Извини за беспорядок. - сказала Катя, появившись в дверях с двумя стаканами. Голос её звучал ровно, но он заметил, как она смотрит на его руки, на то, как он стоит посреди её комнаты. - Здесь хорошо, - сказал он. Она поставила стаканы на стол, села на край кровати, обхватив руками колени. Не смотрела на него. Руслан сел рядом. Он не стал спрашивать, был ли кто-то после него. Не хотел знать. Вместо этого взял её руку, лежащую на колене, и сжал. Она не отняла. - Я скучал, - повторил он. - Я знаю, - она подняла голову, и в её глазах было что-то, что он не сразу разобрал. Не любовь. Но что-то, что он готов был принять вместо неё. - Я тоже. Иногда. Он повернулся к ней, взял её лицо в ладони. Она не закрыла глаза — смотрела прямо, и в её взгляде уже не было испуга, только тихая, спокойная решимость. - Можно? - спросил он, касаясь губами её лба. - Можно, - ответила она шёпотом. Он целовал её медленно, не торопясь, боясь спугнуть. Она отвечала — робко сначала, потом смелее, её пальцы вцепились в его рубашку, но не расстёгивали, просто держались, будто боялись отпустить. Он сам стянул ее свитер. Она не помогала, но и не мешала — только дышала часто-часто, и он чувствовал, как бьётся её сердце под его ладонью. - Катя, - сказал он, останавливаясь. - Если ты не хочешь… - Хочу, - она открыла глаза, и в них не было ни сомнения, ни вызова. Только правда. - Я хочу. Просто… не торопись. Он не торопился. Он запоминал каждое её движение, каждый вздох, каждый раз, когда она прижималась ближе или, наоборот, отстранялась, давая ему время. Они лежали на узкой кровати, и за окном падал снег, и было тихо-тихо, будто весь город замер, оставив их вдвоём. А потом она улыбнулась — той самой улыбкой, которую он помнил: светлой, беззащитной, какой она была только здесь, в этом доме, среди книг. И он понял, что ради этой улыбки он готов приезжать снова и снова, даже зная, что она не полюбит. - О чём ты думаешь? - спросила она, когда он лежал рядом, глядя в потолок. - О том, что ты красивая, - сказал он. - Врёшь. - Она посмотрела на него долгим взглядом. - Нет, - он повернулся к ней. - Я думаю о том, как бы остаться. - А надо уезжать, - сказала она тихо. - Ты знаешь. - Знаю. - Она придвинулась ближе, положила голову ему на плечо, и он обнял её, чувствуя, как её дыхание становится ровным, спокойным. - Завтра? - спросила она. - Послезавтра. - Тогда не думай об этом сейчас. - Он не думал. Он просто лежал, слушая, как она дышит, и смотрел на снег за окном, и знал, что эту ночь он запомнит навсегда. Не потому, что она была особенной. А потому, что она была настоящей. Утром она провожала его на кухне. Сидела на табуретке, закутанная в его рубашку, пила чай и смотрела, как он завязывает шнурки. - Ты придёшь ещё? - спросила она. - Приду, - ответил он. - Зачем? - она усмехнулась, но в глазах не было насмешки. - Я же не умею любить. - А я не про любовь, - сказал он, подходя к ней. Наклонился, поцеловал в макушку. - Я просто. Буду приезжать. Если ты не против. Она подняла голову, посмотрела на него. - Не против, - сказала она. Он ушёл, и она осталась одна в маленькой квартире, где пахло чаем и его одеколоном. Просидела на кухне до полудня, глядя на снег за окном. Потом встала, не стала ничего убирать. Стаканы так и остались стоять на столе, кровать осталась не заправленной. Он появился в дверях неожиданно, как всегда, — и всё в читальном зале на секунду замерло. Старуха, тянувшаяся к полке с детективами, застыла с поднятой рукой. Студент в очках поднял голову от газеты. Ребёнок на коврике перестал листать книжку, уставившись на высокого мужчину в расстёгнутом пальто, с шапкой в руке, с морозным румянцем на скулах. Руслан стоял на пороге, не двигаясь, и смотрел только на неё. Катя поднялась из-за стола. Медленно, будто во сне. Положила ручку, поправила выбившуюся прядь. Сделала шаг навстречу, потом другой. Остановилась в шаге от него. Он не сказал ни слова. Только смотрел — жадно, в последний раз, запоминая каждую чёрточку: рыжие волосы, бледное лицо, родинку над губой. Протянул руку, коснулся её щеки — легко, как касаются того, что уже не вернуть. Она не отстранилась. Не придвинулась. Просто стояла, глядя ему в глаза, и в её взгляде не было ни обещания, ни прощания — только тихая, спокойная правда. Он шагнул вперёд, обнял — не резко, не порывисто, а медленно, осторожно, как обнимают то, что держали в руках последний раз. Его пальцы вцепились в её свитер, лицо уткнулось в её волосы. Катя не ответила на объятие, но и не оттолкнула. Стояла, чувствуя, как бьётся его сердце, как пахнет морозом и дорогой, как время сжимается в одну минуту, которая никогда не повторится. Он отстранился сам. Посмотрел на неё — и в его глазах было то, что не требует слов. Она кивнула. Один раз. Тихо, едва заметно. Он наклонился, поцеловал её в лоб. Губы его были холодными, дыхание — прерывистым. Потом он выпрямился, оглядел зал — словно прощался с местом, где её нашёл. Взгляд его на секунду задержался на Валере, который сидел у окна с закрытой книгой на коленях. Руслан не кивнул, не подал знака — просто посмотрел, и в этом взгляде было: береги. Потому что я ухожу, а ты остаёшься. Он развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним мягко, почти бесшумно. И только тогда в зале снова зашевелились: старуха достала детектив, студент перевернул страницу, ребёнок засмеялся чему-то в своей книжке. Катя стояла посреди зала, глядя на закрытую дверь. Руки её были опущены, лицо спокойно. Только пальцы чуть дрожали — там, где он коснулся её щеки. Она провела ладонью по волосам, глубоко выдохнула и вернулась за стол. Села. Взяла ручку. Не писала — просто держала, глядя в одну точку. Валера поднялся, ушёл в подсобку. Вернулся через минуту с двумя стаканами чая. Поставил один перед ней, сел напротив. Не спросил ни о чём. Только подвинул к ней блюдце с печеньем. Катя подняла глаза. Посмотрела на него долгим, усталым взглядом. И улыбнулась — не ярко, не для кого-то, а так, как улыбаются, когда понимают, что всё уже случилось и жизнь продолжается. Она взяла стакан, отхлебнула чай. Отодвинула в сторону стопку формуляров, взяла книгу — Есенина. Положила перед собой, открыла на закладке. Провела пальцем по строчке. Валера взял свой стакан, откинулся на спинку стула. Смотрел на неё, на её руки, на то, как она переворачивает страницы. И молчал. Потому что не было слов, которые могли бы сделать этот вечер легче. Но можно было просто быть рядом. За окном падал снег, крупный, липкий, залеплял стекло. В читальном зале горел свет, пахло чаем и бумагой, и жизнь медленно возвращалась в привычное русло. А на столе у Кати лежала открытая книга, и она смотрела в неё, но видела не строчки — видела лицо человека, который только что вышел из этой двери. И знала, что он уехал насовсем. И знала, что это правильно. Они допили чай, убрали стаканы, закрыли библиотеку. На крыльце она задержалась, глядя на пустую улицу, на свежий снег, скрывший чужие следы. Валера стоял рядом, не торопил. Когда она наконец двинулась к дому, он пошёл следом, на шаг позади, как всегда. У подъезда она обернулась. - Спокойной ночи, - сказала она. - Спокойной ночи, - ответил он. Она скрылась за дверью. Он постоял ещё минуту, глядя на свет в окне третьего этажа, потом достал сигарету, прикурил.