Глава 8. Идеальный пациент

Конец марта обрушился на Прагу монотонными, затяжными дождями, которые смывали с черепичных крыш остатки зимы, но взамен окутывали город плотным серым саваном. Небо опустилось так низко, что шпили соборов царапали тяжелое брюхо туч, а брусчатка на Жижкове превратилась в бесконечное темное зеркало, в котором дрожали размытые отражения фонарей. Внутри клиники этот внешний мир казался далеким и ненастоящим, отгороженным толстыми стеклами, по которым безостановочно струилась вода. Здесь, за дубовой дверью, время текло иначе — медленно, густо, пропитанное запахом старого дерева и едва уловимым ароматом корицы. Этот новый запах появился вместе с возвращением Джозефа. Он больше не сидел запертым в своей квартире, перебирая фотографии прошлого. Теперь он приходил в клинику первым, еще до того, как Светлана успевала включить кофемашину, и в его присутствии появилась какая-то новая, мягкая основательность. Он не говорил о Каролине, но теплый, домашний запах выпечки, въевшийся в волокна его твидового пиджака, говорил громче любых слов. Джозеф стал спокойнее, его движения потеряли прежнюю нервную резкость, а когда он протирал очки краем носового платка, в этом жесте больше не сквозила усталость человека, несущего на плечах свинцовую плиту вины. Диана вышла из своего кабинета, чтобы забрать папку с документами у Светланы, и сразу почувствовала изменение в атмосфере приемной. Обычно здесь царил легкий, рабочий хаос — шелест бумаги, стук клавиатуры, приглушенный джаз. Но сегодня воздух казался неестественно неподвижным, словно кто-то выкачал из помещения весь кислород, заменив его стерильным вакуумом. — Он снова пришел раньше, — прошептала Светлана, не поднимая головы от монитора, но Диана заметила, как напряжены ее плечи. — На двадцать минут. И снова читает. Ту же самую книгу, что и на прошлой неделе. Диана перевела взгляд в зону ожидания. В глубоком велюровом кресле сидел мистер Крамер. Он ходил к ней уже второй месяц, каждый вторник и четверг, с точностью швейцарского хронометра. Никогда не опаздывал, никогда не отменял визиты, всегда был одет с иголочки. Сегодня на нем был темно-синий костюм, который сидел безупречно, ни единой складки не нарушало геометрию ткани. Он держал спину идеально прямой, не касаясь позвоночником спинки кресла, словно находился на официальном приеме, а не в приемной психотерапевта. Книга в его руках — твердый переплет, какая-то экономическая теория — была открыта ровно посередине. Он перелистнул страницу с тихим, сухим звуком, не смачивая палец, не меняя позы. В его неподвижности не было напряжения, но не было и расслабленности. Это была абсолютная статика дорогой статуи, которую регулярно протирают от пыли, но забывают вдохнуть в нее жизнь. — Мистер Крамер? — негромко позвала Диана, хотя до начала сеанса оставалось еще время. Она знала, что он не возразит. Он никогда не возражал. Мужчина поднял голову. Движение было плавным, выверенным. Он закрыл книгу, положив ее на колени, и посмотрел на Диану. Его лицо было гладким, ухоженным, с правильными чертами, которые можно было бы назвать красивыми, если бы в них была хоть капля жизни. Он улыбнулся — вежливо, корректно, приподняв уголки губ ровно настолько, насколько требовал этикет. Но эта улыбка остановилась где-то на уровне скул, не добравшись до глаз. Его глаза, водянисто-голубые, оставались прозрачными и пустыми, как вымытое стекло. — Доктор Морген, — его голос был приятным баритоном, ровным, лишенным каких-либо модуляций. — Я знаю, что еще рано. Надеюсь, я не нарушил ваш график своим присутствием? — Нет, все в порядке, — ответила Диана, чувствуя знакомый холодок, пробежавший по спине. Это ощущение преследовало ее с самого первого сеанса. Мистер Крамер был идеальным пациентом — он выполнял все домашние задания, вел дневник наблюдений, четко формулировал мысли. Но за два месяца они не продвинулись ни на миллиметр вглубь. Он построил вокруг себя идеальную стеклянную стену, через которую все было видно, но ничего нельзя было потрогать. — Проходите, пожалуйста. В кабинете он сел в кресло, снова приняв ту же безупречную позу. Руки на подлокотниках лежали параллельно друг другу. — Как прошла ваша неделя, Томас? — спросила Диана, используя его имя, чтобы хоть как-то сократить дистанцию. — Продуктивно, — ответил он сразу, без заминки. — Я закрыл сделку слияния, о которой говорил в прошлый раз. Партнеры довольны. Я получил бонус. Он говорил об успехе так, словно зачитывал сводку погоды. — А что вы почувствовали, когда подписали контракт? — Диана подалась вперед, пытаясь поймать его взгляд. — Было ли там удовлетворение? Облегчение? Гордость? — Я почувствовал, что задача выполнена, — он слегка пожал плечами, не меняя выражения лица. — Это была сложная работа, но я справился. Теперь можно переходить к следующему этапу. — И все? — Диана не сдавалась. — Никакой радости? Никакого желания отпраздновать? — Я купил бутылку вина, как вы советовали в прошлый раз, — произнес он, словно отчитывался о проделанной работе. — Открыл ее вечером. Выпил бокал. Вино было хорошим, дорогим. Но вкуса я не почувствовал. Это просто жидкость, доктор Морген. Как и успех — это просто галочка в списке. Я смотрю на свою жизнь — дом, карьера, статус — и понимаю, что она идеальна. Но я не чувствую себя ее участником. Словно я смотрю фильм, который мне не интересен, но я обязан досидеть до конца сеанса, потому что билет уже куплен. Диана слушала его, и с каждой минутой ощущение тупика усиливалось. Это было не выгорание в привычном смысле, когда человек сгорает от эмоций. Это было оледенение. Мистер Крамер заморозил себя заживо, чтобы быть эффективным, и теперь не мог найти кнопку разморозки. Он говорил правильные слова, описывал симптомы из учебника, но за ними стояла звенящая пустота. — Вы когда-нибудь плакали за последние полгода? — спросила она внезапно, хотя знала ответ. Он моргнул. Впервые за сеанс на его лице отразилось что-то похожее на недоумение. — Нет. Я не вижу в этом практического смысла. Слезы не решают проблему, они лишь затуманивают рассудок и снижают концентрацию. — Эмоции не всегда должны иметь практический смысл, Томас. Они — индикатор того, что вы живы. Вы не робот, которого нужно починить, чтобы он снова стал эффективным. Вы человек, который забыл, каково это — чувствовать тепло или холод. — Возможно, — согласился он легко, слишком легко, словно соглашался с тем, что сегодня вторник. — Именно поэтому я здесь. Я хочу починить этот индикатор. Моя апатия начинает сказываться на продуктивности. Мне нужно вернуть вкус, чтобы двигаться дальше. Диана закрыла блокнот. Она чувствовала, как ее собственная диафрагма начинает слегка каменеть, но не от страха, а от бессилия. Она бросала ему мячи — вопросы о чувствах, о детстве, о снах — и он отбивал их все с вежливой улыбкой, не давая ничему проникнуть внутрь. Он был безупречен. И это было самое страшное. Он не хотел меняться, он хотел стать еще более совершенной версией себя — версией, которая умеет имитировать радость. — На сегодня все, — сказала она, чувствуя усталость, несоразмерную с прошедшим часом. — Попробуйте на этой неделе сделать что-то неправильное. Опоздайте на встречу. Пролейте кофе на рубашку и не меняйте ее. Купите что-то ненужное. Позвольте хаосу войти в вашу жизнь хотя бы на минуту. — Хорошо, — кивнул он, вставая. — Я поставлю это в план. "Неправильное действие". Я понял задачу. Когда за ним закрылась дверь, Диана осталась сидеть в кресле, глядя на пустой стул. В воздухе не осталось ни запаха его парфюма, ни тепла его тела. Он ушел, не оставив после себя ни следа, словно его здесь и не было. Она встала и подошла к окну. Дождь все так же лил, превращая мир в серое месиво. Ей вдруг физически, до дрожи в пальцах, захотелось чего-то неправильного, шероховатого, живого. Ей захотелось услышать громкий смех, увидеть пятно от кофе на скатерти, почувствовать запах мокрой собаки (вот уж не думала она, что даже этого ей когда-то захочется) — что угодно, что разрушило бы эту стерильную пленку, оставленную идеальным пациентом. После двух месяцев общения с манекеном ей нужно было доказательство реальности. Диана вышла в приемную. Светлана сидела за компьютером, что-то сосредоточенно печатая, но одна ее нога, обутая в ярко-желтый кед, ритмично качалась в такт музыке, звучащей у нее в голове. — Светлана, — позвала Диана. Девушка вздрогнула и подняла голову. Ее кудри, как всегда, были в творческом беспорядке, а на щеке виднелся след от шариковой ручки. — Да? Мистер Крамер что-то забыл? — Нет, с ним все... идеально, — Диана выделила это слово с легкой иронией, чувствуя, как оно скрипит на зубах. — Собирайся. — Куда? — растерялась Светлана. — У нас же перерыв. Я думала заказать салат... — Мы идем пить кофе. И не к Каролине, там слишком уютно. Мы пойдем в то место на углу, «Ржавый гвоздь», где всегда шумно, где столы шатаются, а бариста путает заказы и ругается с клиентами. Светлана расплылась в улыбке — широкой, настоящей, от которой вокруг глаз собрались лучики морщинок. — В «Ржавый гвоздь»? Серьезно? Но там же ужасная музыка, сквозняк и пахнет жареным луком! — Именно, — Диана уже надевала пальто, чувствуя, как возвращается способность дышать полной грудью. — Мне срочно нужен сквозняк, ужасная музыка, жареный лук и люди, которые громко смеются и совершают ошибки. Мне нужно заземлиться иначе я сама превращусь в восковую фигуру. Они вышли из клиники под проливной дождь. Светлана раскрыла огромный радужный зонт, который нелепо и прекрасно смотрелся на фоне серой улицы, и они зашагали по лужам. Вода заливалась в ботинки, ветер трепал волосы, где-то сигналила машина, обдавая прохожих брызгами. Мир был мокрым, грязным, шумным и несовершенным. И в этот момент Диана любила его больше всего на свете. Потому что в этом несовершенстве была жизнь, которой так не хватало мистеру Крамеру с его безупречным галстуком и мертвыми глазами.