Глава 13. Зеленое стелко

Вечер на Малой Стране был совсем другим, нежели на Жижкове. Здесь, у подножия холма Петршин, в лабиринте узких улочек, зажатых между барочными фасадами, жара отступала неохотно, но с достоинством. Воздух был не душным, а густым и сладким от цветения лип и роз в садах, смешанным с прохладой, идущей от Влтавы. Диана вышла из трамвая на остановке «Уезд» и на мгновение остановилась, позволяя шуму города стать фоном для ее собственных мыслей. Она впервые шла к Шейну Холланду не как врач, пытающийся спасти его сестру, а как человек, которому нужна помощь. Это изменение ролей вызывало у нее легкое покалывание в кончиках пальцев, похожее на предчувствие грозы. Галерею она нашла без труда. «Holland Antiques» занимала первый этаж старинного углового дома с тяжелой дубовой дверью и высокими арочными окнами. Витрина была оформлена сдержанно, почти аскетично: на темном бархате стояла всего одна ваза из синего стекла, подсвеченная мягким лучом прожектора, и рядом лежала раскрытая книга в кожаном переплете. Никаких ценников и кричащих вывесок о скидках. Это было место, которое знало себе цену и не нуждалось в рекламе. Диана толкнула дверь, и та открылась бесшумно, словно смазанная маслом. Внутри ее встретил запах, который она помнила по одежде Шейна, но здесь он был концентрированным, живым, самостоятельным существом. Пахло старым, благородным деревом, пчелиным воском, которым натирали мебель, книжной пылью и едва уловимой ноткой скипидара. Полумрак в галерее был густым, бархатистым, разбавленным лишь пятнами света от настольных ламп, выхватывающими из темноты то резной подлокотник кресла, то блеск бронзового канделябра. Тишина здесь была не мертвой, как в музее, а выжидающей, наполненной шепотом сотен историй, запертых в вещах. Шейн был там. Он стоял в глубине зала, у массивного стола красного дерева, заваленного бумагами и каталогами. На нем не было пиджака, рукава белой рубашки были небрежно закатаны до локтей, открывая сильные руки с выступающими венами. Очков тоже не было. Он склонился над какой-то фарфоровой статуэткой, рассматривая ее через лупу, и его лицо было сосредоточенным, почти хищным в своем внимании к деталям. Услышав шаги, он поднял голову. На секунду в его серых глазах мелькнуло искреннее удивление, смешанное с настороженностью — он явно не ожидал гостей в такой час, тем более таких. Но уже через мгновение маска профессиональной вежливости вернулась на место, скрыв все эмоции. — Доктор Морген, — произнес он, выпрямляясь и откладывая лупу. Его голос в этом гулком помещении звучал глубже и мягче, чем в клинике. Он на секунду задержал взгляд на ее лице, словно проверяя, все ли в порядке. — Неожиданно. Что-то случилось? — Нет, Шейн, — успокоила его Диана, подходя ближе и останавливаясь у стола. Она чувствовала себя странно на его территории, среди этих молчаливых свидетелей прошлых веков. Здесь она была гостьей, а он — хозяином положения. — Мне нужна ваша консультация. Как эксперта. Шейн приподнял бровь, и уголок его рта дернулся в знакомой полуулыбке, но на этот раз в ней не было яда, скорее — легкое удивление. — Эксперта? — переспросил он, опираясь бедром о стол и скрещивая руки на груди. — И что же привело психиатра к арт-дилеру? — Вопрос может показаться странным, — Диана не улыбнулась в ответ, сохраняя серьезность. — У меня есть пациент. Пожилой мужчина с прогрессирующей деменцией. Его память распадается, он путает имена, даты, лица. Но есть одна вещь, о которой он говорит постоянно. Навязчиво. Сын считает это бредом больного воображения, но я... я чувствую, что это якорь. Что-то реальное, за что его сознание пытается уцепиться, чтобы не утонуть окончательно. Шейн стал серьезным. Он внимательно посмотрел на Диану, и в его взгляде появился тот самый азарт охотника, который она видела, когда он говорил о редких вещах. — Опишите предмет, — коротко сказал он. — Зеленое стекло, — начала Диана, вспоминая слова Пана Влашека. — Тяжелое, гладкое. С латунной застежкой или ободком. Он утверждает, что это было сделано в мастерской Горака в тридцать восьмом году. И что это чернильница. Шейн нахмурился, его взгляд расфокусировался, словно он перебирал в уме тысячи карточек в сотнях каталогов. — Горак... — пробормотал он. — Йозеф Горак. Маленькая мастерская в районе Виноград. Они работали со стеклом и металлом, делали штучные вещи для кабинетов. Закрылись в тридцать девятом, когда пришли немцы. Большинство их работ было уничтожено или разграблено. Он резко развернулся и подошел к стеллажу с книгами, занимающему всю стену за его спиной. Диана наблюдала за его движениями — быстрыми, точными, уверенными. Он вытащил тяжелый том в потрепанном переплете, вернулся к столу и с глухим стуком положил его на столешницу. Включил настольную лампу с зеленым абажуром, создав круг яркого, теплого света. — Идите сюда, — позвал он, не оборачиваясь, уже листая страницы. Диана подошла и встала рядом с ним, склонившись над книгой. Шейн перелистывал страницы, его палец скользил по строкам текста и черно-белым фотографиям. В этом круге света они оказались неожиданно близко друг к другу. Диана чувствовала тепло, исходящее от его тела, слышала его дыхание. Запах его парфюма — сложный, с нотами сандала, табака и чего-то еще, неуловимо мужского — смешивался с запахом старой бумаги и лака, создавая густую, почти осязаемую атмосферу интимности. Это было не то напряжение, которое возникает при конфликте, а электричество совершенно другого рода. Диана поймала себя на том, что смотрит не на страницу, а на его руки — сильные, с длинными пальцами, на которых виднелись мелкие шрамы и следы от работы с инструментами. Руки человека, который умеет не только разрушать, но и созидать, находить, спасать. Она вспомнила, как эти руки держали плечи Оливии — жестко, но бережно. И вдруг почувствовала странное желание коснуться его предплечья, проверить, насколько горячая у него кожа. Шейн замер. Его палец остановился на одной из фотографий. — Вот она, — тихо произнес он. Диана посмотрела на снимок. На зернистой черно-белой фотографии была изображена массивная чернильница из темного стекла, оправленная в металл. Форма была простой, лаконичной, но в ней чувствовалась тяжесть и основательность довоенной эпохи. — Это серия «Изумруд», — пояснил Шейн, не поднимая головы. — Выпущена ограниченным тиражом в тридцать восьмом году специально для юбилейной выставки. Стекло действительно было глубокого зеленого цвета, почти черного, пока на него не падал свет. Латунная крышка с гравировкой. Он повернул голову к Диане. Их лица оказались на расстоянии всего нескольких сантиметров. В свете лампы его глаза казались не карими, а почти черными, бездонными. Диана увидела в них свое отражение — растрепанную, с румянцем на щеках, который она не могла контролировать. — Это не бред, Диана, — сказал он, и его голос упал до шепота, от которого у нее по спине побежали мурашки. — Ваш пациент помнит реальную вещь. Вещь, которая, возможно, была для него дороже всего на свете в тот момент, когда мир рушился. Диана сглотнула, пытаясь вернуть себе профессиональное самообладание. Но близость Шейна, этот запах и полумрак делали задачу почти невыполнимой. Она чувствовала, как воздух между ними становится еще более плотным и наэлектризованным. Ей казалось, что если она сейчас чуть подастся вперед, то... — Спасибо, — выдохнула она, отступая на полшага назад, разрывая этот невидимый магнит. — Это... это очень важно. Вы не представляете, как это поможет. Сын считал отца сумасшедшим. А он просто пытается сохранить память. Шейн тоже выпрямился, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление, но он тут же спрятал это за привычной ироничной усмешкой. — Память вещей надежнее человеческой, — заметил он, закрывая книгу. — Вещи не лгут, не предают и не забывают. Они просто хранят отпечатки наших пальцев и ошибок. Если ваш старик так держится за эту чернильницу, значит, он написал ею что-то важное. Или не успел написать. Он обошел стол и подошел к одному из шкафов. Открыл стеклянную дверцу, достал оттуда что-то и вернулся к Диане. — У меня нет оригинала, — сказал он, протягивая ей небольшую коробку. — Таких чернильниц в мире осталось всего несколько штук, и они стоят целое состояние. Но у меня есть очень качественная реплика того же периода, из той же мастерской, просто другой серии. Стекло и латунь. На ощупь — то же самое. Диана взяла коробку. Она была тяжелой, прохладной. — Возьмите, — продолжил Шейн. — Покажите ему. Дайте подержать в руках. Тактильная память иногда срабатывает сильнее зрительной. Пусть его пальцы вспомнят холод стекла. Может быть, это поможет ему вернуться хотя бы на минуту. — Я не могу это взять просто так, — начала Диана, но Шейн перебил ее жестом, останавливающим спор. — Считайте это профессиональным бартером. Вы вернули мне сестру, я даю вам инструмент для работы. Мы квиты. Он смотрел на нее прямо, без очков, и в его взгляде была такая открытость и честность, которой она не ожидала от циничного арт-дилера. Он не пытался флиртовать или купить ее расположение. Он просто делал то, что умел лучше всего — находил нужные вещи для нужных людей. — Спасибо, Шейн, — сказала она искренне, чувствуя, как внутри разливается тепло благодарности. — Вы... вы удивительный человек. Прячетесь за цинизмом и темными очками, но на самом деле чувствуете этот мир тоньше, чем некоторые мои коллеги. Шейн хмыкнул, снова надевая свою ироничную маску. — Не портите мне репутацию, доктор. Он проводил ее до двери. На улице уже сгустились сумерки, и фонари на Уезде зажглись, заливая брусчатку мягким желтым светом. — Если вам понадобится еще что-то... что-угодно, — сказал он, стоя на пороге и придерживая дверь. — Вы знаете, где меня найти. Я люблю сложные загадки. — Я запомню, — ответила Диана. Она шагнула на улицу, и прохладный вечерний воздух коснулся ее горящего лица. — До свидания, Диана, — тихо произнес он ей вслед, впервые назвав ее по имени без приставки «доктор». — До свидания, Шейн. Она пошла к трамвайной остановке, прижимая к груди коробку с чернильницей. Ее сердце билось ровно, но где-то в глубине души, там, где еще недавно была выжженная земля, пробивался росток нового, незнакомого чувства, похожего на ожидание чего-то большего, чем просто профессиональный интерес к мужчине, умеющему читать память вещей.