16

Свет, бледный свет, слепяще-белый. Под священным светом мы — просто мертвые звезды. Боли не было. По крайней мере, памяти о ней не было — только тончайшая серебряная нить, лопнувшая скрипичная струна в груди, оголенный искрящийся нерв. Си помнил только то, как рухнул мир, оно случилось — транс, упадок сил. «Молчала неподвижная аорта, биясь, зашло упругое светило, кроваво-черное ничто взмесило систему тел, спряженных в глуби тел, спряженных в глуби тем, там, в темноте спряженных тоже… явственно до жути передо -мной- ударила из мути фонтана белоснежного струя.» Когда-то давно, когда еще не было времени и звёзд, на него встревоженно обернулась Эф. Замер и застыл в памяти её смутный образ — или просто дрогнуло отражение в зеркале. Взметнувшиеся светлые волосы, янтарный левый глаз, слепо косящийся через плечо. Ему — нам — стоило давно догадаться, что она -мы- ослепли на левый глаз несколько лет назад. Видимо, еще в тот день, когда на левой скуле выжгли номер F-5R/4. Как жаль — медленно сползая спиной по холодному кафелю стены, подумали мы, — Те, кто умеет рисовать золотые рассветы над морем, кто слышит крики чаек и чувствует горячий песок под босыми пятками, не должны слепнуть, это неправильно. Почему именно -мы-? -она-? Эф? F-5R/4? …Мы, D-4A/6 неопределенно мотнули головой, не поднимая головы. Потом глухо проговорили «Это должен был быть я… Она н-ничего не сделала.» Это должен быть я. Это мог быть я. Какое странное слово «Я». Песок под ногами, горячий и золотой, нагретый солнцем. Зачерпни полную горсть — он вытечет сквозь пальцы, как ускользают из гаснущего сознания образы, имена и слова. В Анакт Гардене ни у кого не было имен, кроме сегейнов. Имена нужны, чтобы кого-то позвать. Номера — чтобы что-то пересчитать, говорила пернатая Хозяйка. Так хотелось ее позвать. Такая-то странная инстинктивная необходимость — выкрикнуть имя кого-то большого и доброго, когда больно и страшно. Позвать. Малая терция вверх, малая секунда вниз, чистая квинта вниз. Напеть точные интервалы было проще, чем вспомнить, какой набор букв нужно произнести. Четыре буквы, четыре ноты. Ля до си ми. A C B E. Вроде, для такого существа, большого и доброго, должно было быть подходящее слово. Короткое, легко произносимое, то, что можно выговорить, рыдая и захлебываясь, то, что должно быть понятно и знакомо всем детям и птицам. Чайки над морем кричали и звали кого-то печально и звонко. М-а-а-а! Ма! Ма-а-а-а… Ма? Но не было никаких имен, не было слов, не было ни времени, ни златокурых детей в белых одеждах, на Сада, ни птиц, ни змей. И если, как было написано в старой книге, которую нашли мы, H-2M/8, в библиотеке, «сначала было слово» — то не было никакого начала. А если нет начала, не будет и конца, верно же, Q-7X/3? Будут просто чьи-то блеснувшие яркие глаза, вздрогнувшие ресницы, протянутые навстречу руки и — больше ничего — обрыв, темнота. То ли удар, то ли выстрел, пронзительный свист гарнитуры в ухе, звенящий фидбэк микрофона, эхо, разносящееся по замершему зрительному залу, когда уже смолкла музыка и обрушилась тьма. Даже боли не будет — просто сердце почему-то спотыкается и холодеет, оставляя нас, C-0S/9, безымянную вещь, -меня-, в глухой черноте. Одного.

***

Вспомнить, что было до слепяще-белого света, у нас не получилось. Будто и не случилось ничего, просто кто-то резанул скальпелем, вырвал кусок времени, а края аккуратно прижег и сшил, чтобы не рассыпалось. Звук вернулся раньше, чем зрение. Мы скосили глаза — цокот длинных острых когтей по кафелю. Шанзи прошла мимо. Больничное крыло — белые стены, белый кафель, белый пластик, белый потолок, белая ткань, белый свет. Белая нить тончайшей боли, прошитой изнутри. Свет, свет, свет. Отраженный от вездесущей белизны он слепит до слёз. Мы зажмурились, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, как в висок медленно вкручивается раскаленная игла пульсирующей боли. Бессилие, ослепляющий страх и раскаленная добела звенящая злость — скатывалась по вискам, стискивала белую простыню, впивалась в глотку, как белый пластик ошейника. Как мы ненавидели белый цвет и этот выжигающий глаза слепой свет больничных ламп. Мы зажмурились. Сквозь сомкнутые веки свет резко стал алым. Остался только он и настойчивый резкий писк какого-то оборудования. Мы еще не бывали в реанимации. Надо будет спросить, что это за мерзко пищащая штука у… Уай. Его зовут Уай. Нет. Это не имя. У нас нет имен. Есть только свет. Не осталось ничего, кроме света.

***

Эй резко выпустила его из крепких объятий, когда Си болезненно дернулся. Обеспокоенно заглянула в его побледневшее лица с прикушенной губой. — Извини… Ты в порядке? Он неуверенно улыбнулся в ответ. Пожал плечами, не зная, что ответить. Пальцы — до синевы бледные, холодные, какие-то непривычно непослушные — машинально одернули униформу на груди. Между ребер тянуло, распирало и билось в сшитую металлическими скобами грудину чье-то чужое сердце. P-4A/6? Вроде у него был такой номер. Мальчик лет восьми — золотистые глаза распахнуты в потолок, развороченая грудь даже не зашита. Перелистни страницу и посмотри в то же самое лицо: C-0S/9, одиннадцать лет, те же глаза из-под светлых ресниц слепо смотрят в кроваво-красное ничто, тонкая рука с посиневшими пальцами безвольно спадает с кушетки. Еще с утра эти же пальцы с механической точностью скользили по грифу скрипки, и вот уже — списан, сфотографирован, обработан, подшит в досье и убран в ящик стола, превратился в белый пепел и белые кости. Причина смерти — порок сердца. Брак. И все-таки он жив, сердце в груди — больно и спотыкаясь о колючие ребра, но все еще бьется. Идеально подходящее сердце какого-то другого клона. Кого-то из тех, чьи фотографии и медкарты все-таки удалось выкрасть Ди или кого-то еще? Сколько их — неизвестных и забракованных — копий, клонов, братьев и сестер — было на самом деле? — Я в порядке, — выдавил Си, напряженно вслушиваясь в свой голос. Свой ли? Три недели в реанимации были почти бесконечным лимбом без начала и конца. Нужно было срочно возвращаться к занятиям, чтобы не отстать от остальных. По расписанию была «дополнительная-сессия-по-калибровке-нейросенсорного-отклика-посредством-циклической-обработки-неструктурированных-информационных-артефактов». Так полюбившееся всем занятие в библиотеке… Очень хотелось увидеть Асбе. И в то же время почему-то было невыносимо думать о том, что она тоже наверняка спросит: «в порядке ли он». Эй можно было соврать. Всем можно было соврать. Это искусство постепенно стало даваться Си так же легко, как хореография. Во многом благодаря еженедельным исповедям у тетушки Глэс, где все группа уже увлеченно занималась тем, что выдумывала себе грехи и покаяния. Ди, Эм и Эф вместе с Си находили в этой игре особенное удовольствие, каждый раз разыгрывая друг перед другом новый убедительный спектакль. Звание «самого правдоподобного шоу» раз за разом доставалось либо Эм, либо Си. Одна только Асбе каким-то неизвестным образом всегда считывала, когда он лжет. И что ему было ей ответить? О чем спросить? Если корабль Тесея разобрать и сколотить заново, заменив паруса, сбить киль грубыми железными скобами — будет ли это тот же корабль? Носовую фигуру? Мачты? Если каждую из досок заменить точнейшей копией такой же доски — будет ли это тот же корабль? А если разобрать самого Тесея? Острым скальпелем разрезать его на кусочки, выжечь белым больничным светом, седативами и опиодными обезболивающими, подровнять ему брови и нос, изменить разрез глаз на более изящный? Модифицировать и улучшить? Выжженные бронзовым солнцем и завитые соленым морским ветром темные волосы заменить золотыми кудрями? Вырвать из груди сердце, храброе и влюбленное, живое и кровоточащее, заменить искусственно выращенным сгустком клеток, механическим насосом? Наверно, читать книги и задаваться какими-то вопросами было не такой уж и хорошей идеей, — устало подумал Си. Тупое седативное безразличие, тяжелым одеялом обнимавшее с момента операции, медленно отступало. Боль в груди начинала настойчиво давать о себе знать при каждом вдохе. Он покачал головой. — Я… Ты иди в библиотеку без меня. Мне надо… Заглянуть в больничное крыло. Опять болит… — Тебя проводить? Бессилие всегда приходило первым. Следом всегда волочились ослепляющий страх и снова она — раскаленная добела звенящая злость. Три верных спутника в белых халатах, неотступные, неумолимые, молчаливые, что вот уже три недели как вились вокруг Си — снова дернули его за руку, рванули катетер в сгибе локтя, заливая в вены что-то холодное и вязкое. — Оставь меня в покое, — не своим голосом глухо ответил он и, не оборачиваясь, направился прочь.