0

      Она скалится насмешливо и голову гордо поднимает — она совсем не боится. Будто бы и не в робу пожирательскую её заковывают, а мантию королевскую, золотом расшитую, на плечи ей накидывают, будто бы и не клеймят позорно её, а венец царский, камнями драгоценными усыпанный, на голову медную водружают.       А за окном умирает-расцветает осень, жаркая, багряная осень. Над головой пеплом пролетают-осыпаются птицы перелётные, кровью-листиками капают на землю чёрную деревья, медным золотом рваного бального платья сияют их кроны, а солнце, алое солнце, последним усилием жизни высвечивает рыжие локоны. И кажутся её волосы пламенем ярким во тьме холодной, тронь только — обожжёшься…       И она обжигается. Левая рука как будто огнём горит, и ей кажется, что она распространяет жуткий смрад — гнилой, мерзкий, как её нынешняя жизнь, что мясо от костей отнимают, и мхом серым кости эти обрастают. Она задыхается в душном сладковатом мареве, сгорает в огне собственных волос, а сердце её трепещет, будто птица, пойманная в клетку из косточек, догорает тонкой-тонкой лучиной и в груди золой горячей напополам с перьями осыпается, и ручейком сквозь кожу и рёбра струится.       И кажется, будто в её душу когтями вцепился он — и не сбежать, не скрыться от его взгляда. Она не просит себя отпустить, ведь чувствует — он не отпустит. И самой уже не так хочется на свободу, и не такое отвращение вызывают речи его.       И сон развеивается пеплом и пылью, и страх душит-душит-душит её, и боль и забытье в груди цветком антрацитовым распускаются, и предательство — семьи, идеалов… неважно — холодным камнем на плечах оседает.       И ртутью льётся правда-ложь изо рта наперсницы Тёмного Лорда, и ртуть эта ядом горько-кислотным, луною густо-серебряной, солнцем чёрно-золотым по венам течёт.       Он разговаривает с ней, о себе рассказывает, о мире, на костях построенном, о слугах своих верных да о тех, кто слово его нарушил, а она слушает его — ей больше ничего и не остаётся.       И душа его изломанная, его же руками искалеченная волком из зрачков вытянутых скалится, и сердце его черно, а глаза — красны…       Он в какой-то мере даже красив: жуткою, змеиною красотой. Его кожа, бледно-зелёная, матовая, почти прозрачная кожа, казалось, никогда не отразит бликов свечей, кисть у него тонкая, изящная, пальцы длинные, паучьи, и ладонь — узкая-узкая… Пахнет от него тьмой страшной, кровью, да ладаном церковным, а голос у него — холодный, шипящий, обжигающий…       И кланяются все перед ним, ветками тонкими ломаются, и Джинни тоже кланяется, но не потому, что боится — зачем ей бояться друга? — а потому что уважает его, перед силой его великой, властью его склоняется. Слышите, Мордред вас забери?! Джинни Уизли уважает Тёмного Лорда, Повелителя Судеб, Лорда Волдеморта!