Часть 1

Театр Всё в огне. Языки пламени, обволакивающие и уничтожающие всё на своём пути, плачущие женские голоса, невнятные ругательства мужчин в толпе, плотным кольцом окружившие горящее здание, громкие звуки пожарной сирены, невнятный лепет младенца, стоящего за спиной у матери и измазанные сажей лица актеров, на которых отражался безмолвный крик ужаса. Я никогда не любил театр. Вся эта извечная суматоха, крики режиссёра, вечно летающая в воздухе театральная пудра, размазанный по столешницам в гримерках толстый слой разноцветного, давно покрывшегося пылью, грима, толкотня, звон тележек в костюмерной, запах сигарет, которые вечно курит директор театра и звуки гнущегося картона, шелест страниц бумаги. Всё это отобрало у меня детство, отняло большую часть моей не самой счастливой юности. И за это я ненавидел театр. Сейчас он был ужасно противен мне. Любое упоминание пьес или имен столичных актеров, которые были у всех на слуху, внушало мне невыносимое отвращение. Я был лично знаком со всеми актерами, режиссёрами, гримерами и костюмерами, с многими сценаристами и с некоторыми, имевшими популярность в то время, авторами. Какое-то время я и сам был постановщиком в театре. И всё по вине моей матери-артистки. Я обожал мать и отца, бывшего иностранным послом. Я многие месяца мог не видеть его, мог не слышать его низкого хриплого голоса, но всё равно безгранично любил его. А он в свою очередь любил меня и мать. В этом я был абсолютно уверен и уверен до сих пор. Мы часто получали от него письма и дорогие подарки. Так, постепенно наша квартира заполнялась стопками зарубежных книг, переведенных с немецкого, польского и французского языков, деревянными шкатулками, доверху наполненными золотыми и серебряными украшениями, разноцветными светящимися лампами и прочими европейскими безделушками, которые обычно привозят в качестве сувениров. Однажды я получил от него новомодную плюшевую игрушку, певшую какую-то народную шотландскую песенку, а мама получила изумрудную брошь с двумя пришитыми к ней узорчатыми лентами из светло-зеленого атласа. Она тогда прикалывала эту брошь ко всем своим нарядам. И сейчас в моей памяти часто всплывает её молодое счастливое лицо, светившееся чистой, девственной радостью. Но эта радость была несравнима с той, которую мы испытывали, когда отец наконец возвращался домой. За открытой дверью стоял он в своём неизменном гладко отутюженном брючном костюме и с коричневым чемоданом в руке. Входя в квартиру, он, улыбаясь, снимал свою шляпу, опускал на пол чемодан и подхватывал на руки сначала маму, а потом меня и целовал нас в обе щёки. Мои родители, сколько я их помню, всегда были молоды и красивы. Они любили меня и так же сильно любили друг друга. Мы с матерью всегда ждали возвращения отца, а он с нетерпением ждал встречи с нами. Когда отец улетал - мы с мамой шли в театр. Ребенком я бегал по его коридорам, заглядывал во все зеркала, которые только встречал, и изредка поглядывал, как моя мать играет на сцене. Уходя, она бережно гладила меня по голове и поправляла за мною кулисы. Я, словно зачарованный, смотрел на неё, её пышные платья и полупрозрачные вуали, закрывавшие лицо. Самый родной мне голос произносил реплики из пьес, которые я сам позднее учил наизусть, восхищаясь матерью. Завидев меня, работники театра становились ещё более радостными. Они трепали меня за уши и волосы, угощали самыми дорогими, по тем временам, шоколадными конфетами. Актеры, имевшие тогда моду курить импортный табак, прятали свои курительные трубки, если я проходил мимо. Они пристыженно глядели мне в глаза и интересовались, как идут мои дела. Признаю, в те времена я ещё любил театр, а театр в свою очередь любил меня. Во время спектаклей друзья моих родителей, на моей памяти, не пропустившие ни одного выступления, брали меня с собой на балкон, откуда я, держа в руках театральный бинокль, наблюдал за всеми своими знакомыми актерами. Когда кто-то спрашивал: «Кто же в этот раз играет Тригорина?». Я отвечал, что то же, кто и обычно и называл имя одного из тех артистов, что прятали от моих глаз свои курительные трубки.Когда спектакли кончались, я выбегал на авансцену и бросался на руки матери, а она обнимала меня и шептала на ухо как сильно она меня любит. А ещё мама очень сильно любила театр. Она брала меня с собой каждый день. Я помогал там носить коробки с бутафорией, раскрашивал декорации и иногда вырезал их из картона. В детстве я несколько раз выступал на сцене. Мне ужасно нравилось это занятие, но потом родители решили заняться моим образованием. Учился я на дому, а потому всё так же ежедневно появлялся в театре. Дома я учился грамоте, чтению и математике, а в театре декламировал недавно выученные монологи, взрослые актеры учили меня своему ремеслу на репетициях. Во время антрактов я выходил на сцену и показывал короткие пантомимы. Зал громко аплодировал, а театралы гордились мной. Я участвовал в постановке спектаклей, изредка высказывал своё мнение по их поводу или давал краткие расплывчатые советы, а режиссёр клал руку мне на плечо и называл «маленьким молодцом». Он говорил это искренне, и я гордился. Гордился собой, мамой, гордился всем нашим театром. Однажды зимним вечером мы с мамой возвращались с репетиции нового спектакля и, смеясь, обсуждали студента-актера, который пару дней назад устроился в наш театр. Это был вечер накануне приезда папы. Мы ждали завтрашнего дня в предвкушении того, как снова на пороге перед нами предстанет отец, снимет свою новую шляпу, полученную от нас в подарок на новогодние праздники, и снова обнимет и скажет, как сильно он по нам соскучился. Мы с мамой сели на кухне, выпили по чашке ароматного горячего чая с пирожными из лучшей столичной кондитерской. За окном мерцали звёзды, окна соседних домов постепенно гасли и медленными ровными шагами наступала ночь. Мама уложила меня в постель, как всегда подоткнув со всех сторон теплое зимнее одеяло и, пожелав мне самых добрых снов, поцеловала меня в лоб. Её поцелуи всегда были такими теплыми и родными, мама с такой любовью обнимала меня, пытаясь защитить от окружающего огромного и безжалостного мира. Я закрывал глаза, а мама осторожно, едва касаясь деревянного пола моей спальни, отходила к двери и выключала свет. Той ночью я проснулся от шума ветра, завывающего в трубах и едва не сдирающего крыши с домов. Я подошел к окну и, опершись о горячую батарею, отдернул занавески. Была метель, буран. Тучи заволокли всё небо и словно огромной рукой стерли с него все звёзды. Сквозь них лишь тонкими лучами сочился лунный свет. На следующий день мы получили телеграмму. Прошлой ночью рейс Берлин-Москва потерпел крушение из-за внезапно начавшегося шторма. Семьдесят девять человек погибло. В их числе был и мой отец. Тогда мне было одиннадцать лет. Я только перешел в пятый класс и начал учить такие сложные для меня предметы, как география и биология. Последующие дни прошли для меня словно за пыльным, грязным от многочисленных прикосновений рук стеклом. Похороны, слезы, постоянно наворачивающиеся мне на глаза, соболезнования от близких друзей и дальних родственников. Всё это, как в тумане, проплывало мимо меня, пелены слез на моих глазах и печали, навсегда отравившей мое детское сердце. Через некоторое время мы с мамой вернулись в театр. Все те радости и чудеса сцены, некогда любимые мной, совершенно опротивели мне. Мне было ужасно больно смотреть на улыбающихся актёров, играющих свои роли, на маму, смеющуюся из-за ссоры с режиссером по поводу цвета костюмов. И тогда я разлюбил театр. Разлюбил зз-за его наигранности, фальшивости, из-за наглой лжи, показываемой артистами на сцене. Я не мог смотреть на чужую радость, когда на моей душе оставила глубокий след неизмеримая тоска и скорбь по отцу. Но я всё так же сильно любил маму. А мама всё ещё любила свой театр. Ради неё я ходил по его коридорам с такой же фальшивой улыбкой, которую все окружающие принимали за настоящую, искреннюю детскую радость. Я сновал между рядами амфитеатра, не пропускал ни одного выступления, помогал актерам вживаться в их роли и делал все, чтобы скрыть от них свои чувства. Тогда я не старался забыть. Я хотел, надеялся, что будут помнить другие. Я всегда старался улыбаться, а мне улыбались в ответ. Я смеялся, будучи подростком, над шутками бывшего студента-актера, в глубине души считая их такими же глупыми, как и он сам. Я же был умен не по годам, а в шестнадцать лет экстерном окончил гимназию, сдал экзамены и по просьбе матери поступил в актерский колледж в Петербурге. Три года я прожил в городе на Неве, обучаясь театральному искусству, которое я, в большей мере, осваивал с самого своего детства. Мои студенческие годы ничем примечательным не отличались. Учился я на отлично и получил прекрасное образование. На протяжении этих трёх лет я всё время переписывался с мамой. Она постоянно рассказывала как идут ее дела в театре, описывала выходки молодых актёров и говорила, что директор театра ничуть не изменился и остался таким же жизнерадостным и остроязычным человеком. Мама всегда была хорошей актрисой. Одной из лучших. Видимо, я получил от неё этот дар. Я верил всем тем письмам, что она писала мне. Я привык верить матери. Я всегда верил ей, потому что безгранично любил. Я многократно спрашивал о её здоровье, она же отвечала, что она здорова, как и всегда. О да, она была лучшей актрисой. Зря я в те годы об этом забывал. Закончив свое образование я вернулся в столицу и с изумлением обнаружил, что мамы не было ни в нашей квартире, ни в ее горячо любимом театре. Я не мог предположить, куда ещё она могла податься. Несколько дней тому назад я уведомил её о своем прибытии. Она не могла, да и попросту не стала бы, уезжать в гости к кому-нибудь из своих многочисленных друзей, зная, что я приеду. Тогда я решил узнать, что же произошло у директора театра. Он стоял в холле, в абсолютной тишине, окутанный клубами табачного дыма от сигарет, которые он непрерывно курил. Лицо его было до того уставшим и серьёзным, что я даже не в состоянии описать его. Веки полуопущены, в уголках глаз и на лбу уже проявились едва заметные морщины, изрядно старящие этого столь сильно изменившегося человека. Я пытался вспомнить его три года назад: широкая блестящая улыбка, до блеска начищенные туфли и всегда окружавший его запах свежей мяты. Я, закашливавшись от проникавшего в легкие сигаретного дыма, спрашивал у него о матери. Он же безразлично, без всякого участия отвечал, что она уже второй год лежит в онкологической клинике с раком сердца, который выявили уже на поздней стадии. Каждый день она проводила в театре, игнорируя мои просьбы сходить хоть на одно медицинское обследование. А когда рак обнаружили - было уже слишком поздно. Театр практически убил её. На полное выздоровление надежд не оставалось. Через два дня после моего возвращения, шестого февраля, вслед за моим отцом скончалась и моя мать в возрасте тридцати семи лет. Весь последующий год я проработал в ненавистном мне ее театре. Именно в это время я встретился со всеми моими новыми знакомыми, являвшимися известными людьми в театральной и киноиндустрии. Некоторые из них привыкли считать меня своим другом, некоторые упоминали обо мне в разговорах с другими известными личностями, но о чем они говорили мне доподлинно не известно, а другие часто наведывались ко мне утром на чашку кофе или для того, чтобы предложить мне какую-нибудь крупную услугу, от которой я своевременно отказывался. Театр после смерти матери изменился ещё сильнее. Осталась всё та же фальшивость в голосах, и всё та же наигранность действий. Но я больше не улыбался, не было больше ни моей мамы, ни отца, ради которых я был способен на что угодно. Теперь остался только я, которому ничего из этого было не нужно. Вслед за мной перестали улыбаться и остальные. От фальшивых улыбок ничего не осталось. Маски надевались только для игры на сцене, в остальное время весь театр пребывал в царстве тоски. Студенты больше не шутили свои глупые шутки, не слышно больше было ни громкого раскатистого смеха, ни даже тихой спрятанной за ладонью усмешки. И тем более больше никто не клал мне тяжелую руку на плечо и не произносил столь дорогих для меня раньше слов похвалы. И вдруг я понял, что с самого детства был стержнем их театра, что глядя на меня они невольно, не замечая своих чувств, проникались мной и моим детским, совершенно искренним счастьем. Но я был хрупким, шатким и невыносимо тонким стержнем, который вот-вот норовил переломиться. За мою напускную радость хватались все, кто ее замечал. А я больше не хотел притворяться. Мне было это не нужно. Их театр стал мрачным цирком, который всё так же окутывала пелена из театральной пудры, запаха мокрого картона, шелеста бумаги, с напечатанными на ней монологами ключевых героев пьесы, гневных криков режиссера, ещё более злобных чем раньше, колких ответов актеров, всеобщей брани, слез молодых девиц, игравших ведущие роли в постановках и всё более и более жидкие аплодисменты публики. А, вместо того приятного запаха “модного” иностранного табака, театр насквозь пропах дешевыми отечественными сигаретами. Теперь театр не доставлял никому радости. Мне же он приносил только боль от воспоминаний и напоминал о понесенных мною утратах. Он пробуждал во мне скорбь, скорбь, которую я не мог перенести. А в театре всё чаще плакали. Зачастую на девушек поднимали руку. Их театр прогнил. Прогнил до самого основания. В основании остался только я - тот самый шаткий стержень. Воспоминания жгли меня изнутри. Я уже всей душой ненавидел этот театр. И до сих пор любил своих покойных родителей. Огонь, ужас, всеобщая паника, запах горящего дерева и портьер. Среди этой картины лишь мое лицо оставалось безмятежным. Левой рукой я, в последний раз щелкнув крышкой зажигалки, засовывал ее во внутренний карман красной кожаной куртки. В карман, где уже лежал чек на десять канистр керосина. Мне давно хотелось исчезнуть. И теперь я исчез.