Mutilation.

– Добро пожаловать в мой... скромный храм анатомического откровения, дамы и господа! Его фигура вырисовывалась в прожекторном свете – призрачная, почти неземная. Белоснежные волосы, не стриженные месяцами, ниспадали шелковистыми прядями, создавая резкий контраст с угольной чернотой его костюма–тройки. Белая рубашка с ажурным воротом, столь же изысканным, сколь и вызывающим, подчеркивала фарфоровую бледность его кожи, которая казалась почти прозрачной при этом свете. Длинные, почти болезненно худые руки с изящными пальцами были облачены в ярко–алые перчатки – цвет настолько насыщенный, что казалось, будто они уже пропитаны тем, что еще только предстоит пролить. Кожаные ботинки на невысоком каблуке глухо постукивали по полу, словно отсчитывая последние секунды чьей–то жизни. Но самое завораживающее – его глаза. Гетерохромия, настолько неестественная, что заставляла сомневаться в человеческой природе их обладателя. Один глаз – ярко–голубой, холодный, как арктический лед. Другой – лишенный радужки, зловеще–пустой, будто провал в самое нутро тьмы. – Я искренне рад видеть ваши бледные, жаждущие личики сегодня. Особенно тех, кто пришёл впервые – о, я чувствую ваш страх. Он восхитительно пахнет, знаете ли Он стоял перед ними, улыбаясь, и в этом взгляде читалось что–то глубоко неправильное – как если бы сама смерть решила примерить на себя облик юноши, но забыла скрыть свою истинную суть. – Какое... трогательное зрелище. Его голос, низкий и сладкий разливается по залу. – Ваши лица – просто восхитительны. Такая прелестная палитра: страх, возбуждение, глупость... О, а вот и классика – недоумение с нотками наивного ужаса. – Юлий указывает на кого–то в первом ряду, зубы сверкают в полумраке. – Не переживайте, дорогой. Скоро вы поймете... или нет. Не всем дано. Юлий поворачивается, становится по центру сцены, осматривает зал, доволен – слишком. Слишком доволен для человека, который смотрит на зал, полный людей, которых он искренне ненавидит. – Сегодняшний день был... вдохновляющим. Меня чуть не размазало по асфальту. Прекрасный повод задуматься, не правда ли? О вашей хрупкости. О том, кто займет мое место, если я вдруг... устану. – Он делает шаг вперед, кожаные ботинки глухо стучат по сцене. – Мой коллега, конечно, попытается. Но он – грубый, больной сексуальный насильник, коих толпы. А я... я – художник. – его улыбка становится шире, неестественнее, обнажая клыки, слишком острые для человека. Юлий осматривает зал еще раз. Заостряет свое внимание на первых рядах – знакомые лица: он видел их, в той же самой обстановке. – Какая прелесть... Вы все так старательно притворяетесь, будто вам не смертельно интересно, что я буду делать с этим куском мяса сегодня. Как будто вы не мечтали об этом, пока красили свои жалкие мордашки перед зеркалом. Особенно вон та сучка в жемчуге. Да–да, ты, кукла. Твой муж не знает, что ты мастурбируешь, глядя на внутренности, да? Хочешь, мы отрежем ему уши, чтобы он никогда не слышал, как грязно ты от этого кончаешь? – девушка молчит. – Нет? Жаль. А вы? Вас я вижу здесь каждый раз, милая леди. Как же ваши внуки? Они разделяют ваши увлечения? – Он указывает на еще одну девушку, – А ты, милочка? Мой коллега уже занимался тобой пару раз, не так ли? А что о нем думает твой муж, дорогуша? Всё ещё верит, что эти слёзы – о его изменах? Жаль, что он не слышал, как искренне ты кричала на прошлой неделе... у нас в гримёрке. – Юлий улыбается, обнажает оскал – весь процесс приносит ему неимоверное удовольствие; ему льстит то, что никто из них не отвечает. – Но давайте признаем правду: вы здесь не ради искусства. Вы здесь потому, что вам стыдно смотреть на это в одиночестве. Вам нужен я – чтобы чувствовать себя чистыми. Юноша делает паузу, вкушает, впитывает в себя ощущение столь громкой тишины. – Я ненавижу вас. Вы ненавидите себя. И знаете, что? –он смеется. – Это идеальные отношения. –Кто–то из вас уже мокнет. Кто–то – еле сдерживает рвоту. А кто–то... ах, да. Он кивает в сторону бледного мужчины, который слишком быстро дышит. Вы уже кончили, просто еще не поняли этого. Как мило. Внезапно, он поворачивается к молодому парню в первом ряду: – Ты. Да–да, мальчик с глазами кролика перед забоем. Сколько ты заплатил за билет? Месячную зарплату? Две? А знаешь, сколько твоя девушка заплатила мне за место вон там, за кулисами? А знаешь, чем? Юлий проходит ближе к третьему ряду и абсолютно бесцеремонно забирает напиток у другого юноши. Тот смотрит ему в глаза, не совсем понимая причину такой наглости по отношению к нему – но не в состоянии протестовать. Юлий же без раздумий и лишних слов просто пьет напиток – выпивает половину, затем отдает полупустой стакан молодому человеку. – Тише, мясо. Спасибо. –Так кто хочет первым под нож?.. Ой, простите, я забыл – сегодняшний претендент уже готов. В эту же секунду, девушка неприметной внешности выкатывает медицинскую кушетку, на которой расположено тело молодой дамы. Ассистентка удаляется через несколько секунд. Барышня на кушетке была усажена на ней подобно кукле, одета очень красиво. Она вся походила на куклу. На ней миловидное платье в стиле Лолита, с ажурным, выглаженным, белым воротом и пышной юбкой, достающей до тонких колен, черные кожаные миловидные туфельки. На её тонких руках красовались полупрозрачные, красные перчатки. Она обладала очень белой кожей, в сочетании с ее длинными, черными как смоль и жесткими волосами выглядела даже болезненно. Также, была она нездоро́во худой. Её ребра выпирали, живот был абсолютно плоским, кожа на ключицах казалась натянутой. – А теперь, господа извращенцы, вопрос на засыпку: Юлий щелкает пальцами в алых перчатках, и свет прожекторов падает на фигуру в центре зала. – Кто из вас мечтал разложить живую девушку на части, как паззл? Юлий прикасается к ней – трогает волосы, убирает прядь за ухо, будто играет с куклой. Но даже после паузы – никто не отвечает. Реакции здесь не приняты – ведь это же место элит, а не дворового быдла. – А теперь – интимные подробности! – Юлий сорвал с нее рукав, откуда выпал сверток писем. – О, посмотрите–ка! Дневник нашей голубки. Написано... чем–то вкусным. Юлий развернул жухлую бумагу, испещренный подсохшей кровью. – «Дорогой дневник, сегодня они снова пришли. Семеро. Мамин новый бойфренд сказал, что я теперь семейная традиция. Интересно, они тоже будут плакать, когда найдут меня в ванной?» – Голосок у неё был… восхитительный. Особенно когда рвался. В зале кто–то закашлял, кто–то захихикал. Юлий поднимает голову, гетерохромный взгляд сверлит толпу: – Не стесняйтесь, оцените мастерство! – он резко рвет платье трупа, обнажая восковую кожу с множеством ранений: синяками, ссадинами, швами – грубыми, неровными, будто её сшивал мясник. – Видите эти шрамы? Каждый – автограф её поклонников. А вот этот… – тычет скальпелем в живот, – …особенный. Её последний друг забыл, что кишки – не спагетти. Быстро, безбрежно Юлий бросает дневник в толпу. – Почитайте на досуге. Там ещё есть глава «Как я мечтала о котике.» Скучно пиздец. – Но хватит о прошлом! – внезапно хлопает в ладоши, и ассистенты выкатывают стол с инструментами. – Кто хочет помочь мне… довести её историю до логического финала? Юлий отшвырнул перчатки в зал, словно бросал вызов приличиям, и подошёл к телу с грацией хищника, уставшего притворяться человеком. Его пальцы, холодные и точные, обхватили запястье девушки – бледное, болезненное.Скальпель замер у вены, сверкнув алмазной гранью. Жестокая улыбка расплывается на его губах. – Смотрите, уебки, вы же этого хотите, – прошептал он, и лезвие коснулось кожи. Первая капля крови расплылась рубиновым узором, словно чернила на пергаменте. Ему было приятно от ощущения того, как под его рукой начинают кровоточить вены. Кровь начинает покрывать его пальцы. Комок скопившихся эмоций, распознаваемых только странным ощущением в груди постепенно выходит в непроизвольно–язвительную улыбку, но это ненадолго. Движения превращались в более резкие и уверенные – юноша проводит скальпелем по руке быстрее. Юлий совершает лишь одно резкое движение. Сдвигается в сторону и задевает артерию. Кровь хлынет на дрожащую руку как Юлия, так и тонкое предплечье девушки. Кровь впитывается в одежду и небольшое количество проникает на кожу. Артерия лопнула неожиданно, выплеснув алым фонтаном, и он замер, ощущая, как жар пробегает по жилам. Его зрачки расширились, поглощая отражение хаоса – мир сузился до алого ритма, до трепета плоти под руками. – Искусство требует жертв, – хрипло усмехнулся он, разрывая ткань платья, пропитанную медвяной влагой. Брюшная полость распахнулась, словно книга, а скальпель скользнул внутрь,. Печень, тёплая и бархатистая, обожгла ладони. Он вдыхает, чувствуя металлический аромат, и погружает руки в кровавый хаос, где органы, еще недавно, пульсировали последними отголосками жизни. Действия становятся быстрее, а кожный покров стремительно превращался в гадкие куски плоти вперемешку с кровью. Мерзость. Но она затягивала и опьяняла его, и с каждой секундой наблюдения манила все больше. Ком в горле расплывается по телу и…и становится приятнее. Он абстрагируется от всего, Юлия больше не волнует ничего, ни публика, ни знакомые, ни проблемы, ни он сам. Здесь и сейчас только он, органы и все приправлено сотней с лишним людей, наблюдающих за этим. Больные ублюдки. Все. Скальпель стремительно двигался все дальше и глубже. В один момент он решил, что больше не нуждается в нем и решил действовать руками. Не совсем остывшие внутренности обволакивали его пальцы и было умопомрачительно хорошо. Почему ему было хорошо? Неужели ощущение распадающихся органов в его руках приносило удовольствие? И тем не менее, он закрывал глаза, вновь испытывал влечение, смотрел на то, где и как находятся его руки, испытывал экстаз и так по кругу. Он двигается дальше, ниже и глубже, доходит до кишечник. Он сжимал, рвал, смешивал ткани, превращая тело в абстракцию – в сюрреалистичную инсталляцию из плоти и кости. Зал захлёбывался восторгом: кто–то стонал, кто–то молился, кто–то сливался с тьмой в экстазе. Не все здесь знают, почему им это нравится. Это же мерзко, противно, и не то, чтобы прям великое шоу. Две девушки шептались, сравнивая его с падшим ангелом, а он, будто услышав, обернулся, лицо залитое алым, и улыбнулся так, будто знал их тайны. – Хотите потрогать? – ответа не последовало: его голос звучал грубо, дико, не содержа ни капли человечности. – Я так и думал… немощи. – он усмехается: по–издевательски, ядовито, и только продолжает. Волокна тканей сталкивались, принудительно смешивались, и от нормального очертания тела не оставалось ничего, только мешанина из плоти. Юлий, перемещая ладонь, что сливалась с кровавым месивом все больше, ниже стал ощупывать высшую точку тазобедренной кости. Он продолжал пачкать в крови руки и рукава, отдаваться состоянию и артистично говорить, но это единственное, что он может. Он способен проводить шоу такого рода и люди почему–то остаются довольны и даже приходят еще. Он их не понимал. И не хотел. Юлий размыкает пальцами остатки одежды на грудной клетке, оголяя бледную кожу с ярко–красными пятнами и швами в месте грудины. Он уже опьянен, он уже в кураже, он не контролирует себя (или не хочет и не признает этого), он разрывает швы и его движения становятся резкими, ему нужно добраться до ее сердца. – Сердце, – прошипел он, раздвигая рёбра. Он нуждается в ее сердце. Юлий раздвигает, щупает, перебирает в ладонях легкие, вены и артерии, и вот, в его руке оказывается легочная артерия, он помещает все сердце в ладонь и вырывает его полностью из грудной клетки. Юлий поднимает руку вместе с органом выше головы, и это лицезрит весь зал. Его сердце бешено колотится, зрачки расширились. По всему его телу пробегает едва уловимая судорога, становящаяся явной дрожью. Капли пота стекают по его лбу, он пытается дышать. Юлий почти готов расплакаться - но почему? Потому что он держит в руках когда-то бьющееся сердце юной девушки? Потому что ее намеренно убили из-за этого? Потому что ее кровь капает на его ангельски белые волосы? Потому что это сделал он? Потому что эти ублюдки наблюдали – кончали, блевали, теряли сознание, запоминали, пялились, и все это время смотрели на него? Потому что это бесчеловечно? Он никогда не знал. Он не должен был знать. Не сейчас. Он снова сжимает твердую мышцу, и на мгновение... блять, нет. Юлий чувствует, как сердце пульсирует. Этого не может быть. Этого не может быть – она мертва. Мертва же? Она должна быть мертва. У него темнеет в глазах, он чувствует, как к нему возвращается тошнота. Он бы упал в обморок, вот прям сейчас. Нельзя. – Спокойной ночи, мясо, – поклонился он, швырнув сердце в толпу, оставшаяся кровь попала на лица и волосы сидящих перед, а он, удаляясь, замечает, как благородный господин в цилиндре ловит его, а миловидная, вспотевшая дама рядом, моментально падает в обморок. *** Юлий сидит на кафельном полу в душевой кабине, предоставленной владельцами, обхватив руками согнутые ноги, взгляд его направлен в пол. На него льется прохладная вода из душа, стекает кровь с рук, капли попадают на его волосы, которые тоже испачканы в крови, они выглядят очень контрастно в сочетании с артериальной кровью и Юлию даже нравилось это – в каком-то очень извращенном плане. Юлий устал. Толпа давила – даже если он их больше не видит. Он смотрел в одну точку и ничего не желал, погружался в глубину телесных ощущений, ну, по крайней мере, пытался. – Блять…– произнося это шепотом, бледные губы еле шевелились, говорить не хотелось. Хотелось замолчать, желательно навсегда, а еще лучше – уснуть. Уснуть и не просыпаться. Юноша страдал от недосыпа, поэтому имел довольно большие синяки под глазами. Глаза закрывались сами. Желудок уже почти слипался, но Юлий не ел. Он все время откладывал это занятие на потом, а в итоге только лишь ужинал в 10 часов вечера. Юлий думал о том, что ему надо поспать, и он прекрасно понимал, что нужно идти домой уже наконец, но он не мог подняться. Его тело будто парализовало. Пребывал он в таком состоянии еще минут двадцать. А может, и два часа. Юноша откинул голову назад и закрыл глаза, в мыслях пронеслась необходимость вернуться домой. Юлий собирается и покидает помещение, заходит в лифт и поднимается наверх, выходит на улицу: солнце давно зашло за горизонт, горели фонари и множество вывесок с иероглифами, различной рекламой и подобным, это имело свой чарующий шарм. Юлий направился к дому. Почему-то пешком, в этот раз. На половине пути он услышал писк, исходящий из кустов неподалеку. Юлий подошел к месту откуда доносился звук, нагнувшись, он увидел маленького белого котенка, пищавшего и дрожащего от голода. Юноша аккуратно взял котенка в руку, он мог уместиться в его ладонь, у котенка были сомкнуты глаза, приоткрыв их, он посмотрел на Юлия. «Миленький какой… как же тебя угораздило?» – думает юноша и аккуратно поглаживает кота, убирая с него траву, на левой стороне брюшка котенка было пятнышко коричневого цвета, похожее на сердечко. Вздохнув, Юлий понимает, что котик пойдёт с ним. Юлий берет котика на руки, аккуратно и удобно его размещая и продолжает свой путь. Придя домой, молодой человек опускает котенка со своих рук на пол, он аккуратно стал осматривать территорию, затем пошел в главную и самую большую комнату квартиры, в ней не было огромного количества мебели или декораций, стены были пастельно-коричневого цвета, один большой диван серого цвета, еще один кожаный – по другую сторону, небольшой столик рядом и тумбочка. Также в ней было окно, являющееся основным источником света, так как Юлий нуждался в нем только утром и днем, а вечером, и тем более ночью, он обходился светом, исходившим от светильника в другой комнате. Юлий разувается, затем проходит в ванную, моет руки. Ванная комната не выделялась чем-то, она была сделана в темных тонах, и в целом, все примечательное в ней заканчивалось. Юлий стряхивает воду с рук, после чего идет на кухню, в ней имеется окно, в которое попадал яркий свет рекламных вывесок неоновых цветов, что, безусловно выглядит красиво, но, чтобы разглядеть, где и что находится, все же нужен был дополнительный свет, для этого имелась настольная лампа на столешнице белого цвета. Юлий включает лампу, затем электрический чайник. Достает кружку, чайный пакетик, ставит на стол, вслед за этим идет проверить подобранного котенка. Придя в зал и подозвав котика, затем поискав его в комнате, Юлий его не обнаруживает и решает посмотреть под диван. Оказалось, что коту там очень понравилось (или не понравился Юлий) и он забился в самый дальний угол и заснул там, поджав передние лапки. «Вот же шныга…» - подумал Юлий и пошел заваривать чай. Юноша залил кипяток в кружку с пакетиком, сел за стол, достал недоеденный десерт из холодильника и уставился в окно, попивая напиток. В целом, так и выглядел обычный его ужин – готовил молодой человек только по праздникам. Если повезет – заказывал какой–нибудь фастфуд или покупал лапшу быстрого приготовления. Юлий знал, что с его желудком уже давно не все в порядке, но это, очевидно, его не волновало. Хотя, признаться, умереть от кровотечения в желудке он мало хотел. Неподобающе – думал он. Юлий просто пялился в окно, жевал десерт – который не особо то и сладкий – и не хотел особо ничего. Даже спать как–то расхотелось по прибытию домой. Неоновая вывеска, бившая светом в окно, была единственной яркой, в какой–то мере даже веселой вещью в данный момент. Доев десерт и оставив кружку с недопитым чаем на столе, юноша идет в спальню и падает на кровать, не переодеваясь в пижаму. Он давно перестал это делать, объясняя это тем, что ему все равно. И это правда так. Он чрезмерно уставший и измученный, и одежда – последнее, что у него на уме. Закрывая глаза, Юлий издаёт глубокий выдох. Выдох от усталости, смешанной с облегчением. Все же есть надежда на то, что он увидит красивый и приятный сон, где его нежно погладят по голове и солнце будет освещать день и греть его, и все будет хорошо. Он любит мечтать перед сном, но больше всего любит мечтать об объятиях. Юлий лежит с закрытыми глазами, искренне надеясь на то, что получится как можно быстрее провалиться в сон. Однако у него не получается. В ушах шумит, странные отрывки прошлого всплывают в голове. К огромному удивлению Юлия, он все же становится сонным, а вскоре и совсем проваливается в полусон, к чему он уже очень давно привык. Юноша спал крепко и на трезвую голову около пяти лет назад, сейчас же он еле мог заснуть и находился в состоянии полусна, слыша большую часть всего, что происходит вокруг него. Сны Юлий не видел примерно такое же количество времени, как и нормального отдыха ночью, все что он видел была кромешная, пустая и холодная темнота. Но почему то, именно в этот раз Юлию видится что–то во сне, чего он на самом деле не желал бы видеть вообще. В его сне он видит одну юную девушку, с очень белой кожей, миловидными чертами лица, черными волосами и в таком же черном платье. Она выглядит знакомо. Даже слишком знакомо. Она повторяет один лишь вопрос, смотря прямиком Юлию в глаза, «Зачем?» Голос девушки, обращавшийся к юноше, становится громче, ничего кроме нее он не может разглядеть, как бы он не старался. Он знает, где он видел её. На кушетке под его скальпелем. Её голос становился громче, взгляд все более и более пристальный – устрашающий, как будто это его сейчас будут разделывать. Юлий просыпается бледным, со сбитым дыханием, чуть ли не все его тело дрожит. По лицу скатываются несколько капель пота, даже несмотря на то, что в комнате достаточно прохладно. Такие сны его пугали, пугали гораздо больше, чем его собственная работа. Но проснулся он, на удивление, не от страха, а от того, что ему кто-то звонит. Это неожиданно, так как обычно никто ему не может дозвониться, да и телефон его всегда в беззвучном режиме, но к сожалению, не в эту ночь. Отдышавшись, Юлий нащупывает телефон, валяющийся на полу рядом с кроватью, смотрит на экран и щурится – и почему его экран такой яркий... Разобрав надпись вызываемого как «коллега», юноша раздраженно вздыхает и отвечает на звонок. Не то, чтобы он хотел досмотреть свой сон, ни капли, но, если ему звонил его коллега и, по совместительству, товарищ, это значит, что что–то обязательно случилось. А возиться с проблемами Эдварда – так звали этого товарища и коллегу, Юлию сейчас хотелось меньше всего. – Если ты опять перепутал мой номер с линией психологической помощи, я тебе кишки выдеру. – Юль… Ты не поверишь. – не отвечая на недружелюбный настрой Юлия, начал Эдвард, – Захожу сегодня в клуб – а там ангелочек. Глаза как у оленёнка, дрожит, едва на каблуках стоит… – Эдвард икает, и делает еще один глоток виски, затем продолжает, голос его становится ниже, более вязким, – Я её… облокотил на барную стойку, а она аж задохнулась от страха. Ну я ей и подлил чутка, пока она трепетала. Она так сразу расслабилась, ко мне ластиться начала… Вот я её и принёс. В номер. Эдвард делает паузу, Юлий молчит. Ему было достаточно этого для того чтобы понять, что на самом деле произошло. В очередной раз, Эдвард сначала был на какой–нибудь закрытой вечеринке, где нашел красивую, миловидную, неопытную и беззащитную девушку. Конечно, у него получилось увести ее к себе в номер – он совсем не уродлив и достаточно обаятелен; пара напитков, пара комплиментов, пара таблеток в ее стакан, и вот, вся ее одежда на полу, она сама, в лучшем случае на кровати и не плачет, в худшем – тоже на кровати, но, со слезами и мученическим выражением лица, умоляет отпустить ее и остановиться, так как ей больно, страшно и неприятно. Но отпускать эту бедную даму, он, конечно же, не собирается. Он не станет этого делать, пока не наиграется, пока сам больше не вынесет, не смотря на ее вопли и мольбы удерживая ее в своём номере, что ему физически легко дается. Все девушки, которых он успешно заманивал – гораздо ниже его самого, хрупкие, нежные, как лепестки цветков. Однако, к сожалению, они еще и очень наивны, чем Эдвард прекрасно пользуется. Если на следующее утро, у него будет хорошее настроение, он молча сделает ей завтрак, улыбнувшись принесет ей в постель, и вежливо попросит прощения и никому об этом не рассказывать, на что в ответ получит кивок и дрожащую улыбку, после чего отправится в душ, а девушка, воспользовавшись моментом, быстро улизнет из номера. Если же на утро Эдвард не в духе, бедную девушку ждет продолжение мучительной ночи. Укусы, грубые, совершенно неприятные поцелуи, шлепки, сжимания, все это Эдвард любил безмерно, и никогда не спрашивал своих партнерш. Не дожидаясь ее пробуждения, он вновь приступит к действию. Проснется она не сама, а от осознания того, что ее шею кусают, бедра сжимают, ощущая грубые, резкие толчки. – …Я не знаю, что делать. Она… она спит. И я… обнять ее хочу. – слова его медленные, становятся тише, будто он исповедует свои многочисленные грехи. – Удивительно. Обычно ты уверен, даже когда режешь им горло. Поздравляю с пробуждением материнских инстинктов, а от меня то ты чего хочешь? Медаль за стандартный набор: таблетки, алкоголь, крики? Или просто похвастаться размером её наивности? – Юлий отвечает, раздраженный и сонный – он слышал пьяные бредни Эдварда много раз, а сейчас сон был в приоритете. – Она… плакала тихо. Не орала, как те стервы раньше. Сжималась… как ёжик. Я… я даже не ударил. Ну… почти. А потом… потом она заплакала. Не ныла, нет – Эдвард имитирует всхлип, наполовину издеваясь, наполовину сострадая, « П–пожалуйста, я… я не хочу.» Словно в плохой порнухе. И знаешь, что я сделал? Засунул ей в рот её же трусы! А сейчас.. Она… спит. И я…лежу рядом, смотрю. А она… она обнимает подушку. Как… как ребёнок. – слова Эдварда пьяные, почти даже не грубые, не смотря на их содержание, что очень несвойственно для него. – Да, после того как папа изнасиловал. – Я не… не хотел её пугать! Ну, то есть…сначала хотел. Но сейчас… – его слова сбивчивы, нечетки, как будто он даже сожалеет. –…она такая… хрупкая… красивая. – Да, и сиськи у нее наверное ничего, – Юлий не мог упустить такой возможности, его голос саркастичен – он не то, чтобы сочувствует Эдварду. –Заткнись, урод ебаный! Ты блять просто не понимаешь! Она… – Эд смотрит на девушку, которая спит рядом с ним, легкая, еле заметная улыбка появляется на его лице, голос его стал мягче, – …она мне сказала спасибо. Потом. Шёпотом. Как будто я… подарил ей цветы. – Спасибо? Как мило. Значит, ты не только насильник, но и благодетель. Она поблагодарила тебя, как благодарят хирурга за ампутацию – когда ножа уже не избежать. Она сказала это потому, что ты оставил ей выбор – благодарить или мучиться дальше. И она, как умная девочка, выбрала первое. Не путай страх с благодарностью. –Ты меня вообще слышишь?! Вот буквально двадцать минут назад… она так ко мне прижалась… я пока ее… это.. ну.. – Юлий не понимает нерешимости друга – обычно, Эдвард не боится сказать, что он «ебал эту шлюху так, что чуть спину ей не сломал». – ублажал.. я ее обнял покрепче, и в кровать вдавил.. так.. посильнее. Чтоб не дёргалась. А она… прижалась. – О, Боже, какой прорыв! Ты обнаружил, что жертвы цепенеют от страха. Она прижалась не к тебе, Эдик. Она прижалась к мысли о спасении, что если будет послушной– ты ее отпустишь, да побыстрее. Это животный страх. Эдвард игнорирует слова друга, вздыхает, смотрит на свою жертву, почти ласково, почти человечно. – Бля, хватит… Юль, слушай… А вот если я… если я её обниму… Она простит? Ты как думаешь, она… она сможет меня понять? Если я… если я обниму её? – Конечно. Она расплачется от умиления, поцелует тебя в лоб и попросит руки и сердца. Эд, ты её изнасиловал. Она проснётся и увидит своего насильника, дрожащего над ней с объятиями. Обнять. После того как накачал таблетками и раздел до трусов, которые, в свою очередь, запихнул ей в рот. Как трогательно. – Да ну нет! Я… я не хотел её так… Ну, блять, то есть хотел, но… Она… она так смотрела на меня, как.. сука, не знаю, как какой-то кролик. И… и я… Она… не как те. Не орала, не царапалась. Просто… смотрела. Как будто ждала, что я… – предложение обрывается, Эдвард раздраженно бьет тумбочку, на которой стоит его виски – и лежит ее телефон. –…блять, я не знаю! – Три часа, дорогой мой. Ты знаешь её ровно три часа. Через сутки ты забудешь, как она выглядит. – слова Юлия жестоки, но абсолютно правдивы, и это раздражает Эдварда, особенно пьяного, особенно открытого как сейчас. – Да нет же! Ну она совсем другая! Я каждую родинку на ней запомнил! Каждый шрам! – Шрамы ты ей оставил. И через неделю они заживут. И она станет для тебя очередным пятном на простыне. А вот ты для нее, конечно, нет. Но запомнит она тебя только потому, что ты – ее насильник. – голос Юлия незаинтересован, жесток, уверен в своей правоте. И где–то глубоко внутри, Эдвард знал, что это правда, но сейчас, пьяный и очарованный (так ему нравилось думать), под действием психотропных, он не может и не собирается это признавать, поэтому он только лишь становится агрессивным – стараясь оправдать себя. – Я не насильник! – сколько раз бы он это говорил… себе, Юлию и всем остальным в его окружении, сам он в это не мог искренне поверить. – Она… она сама хотела! Поначалу… – А потом перестала. И ты продолжил. Как всегда. А теперь хочешь, чтобы она тебя простила? Купи ей цветы, сделай предложение – и она все равно предпочтет тебя никогда больше не встречать. – Но… она особенная. Она… что-то говорила… вроде, что на.. флориста учится… – Эдвард молчит, почти минуту. … я не хочу, чтобы она меня боялась. – голос Эдварда тих, но нежен. Так ему казалось. На самом деле же, Юлий слышал только отчаяние и смутные проблески совести, что совсем необычно. –Так может завтра пойдешь с ее родителями знакомиться? Вот они порадуются как, представляешь как ее отец хочет тебя видеть, а она так вообще! Особенная. Как все остальные. Позвони завтра, когда она начнёт рвать твои волосы во сне. Или когда поймёт, что ты – её личный кошмар в дорогом парфюме. – Юлий растягивает слова, насмехаясь. – Заткнись! Заткнись, я сказал! Заткнись! Ты ничего не понимаешь, ублюдок! Ничего! – Эдвард почти рычит, его голос громкий, яростный и агрессивный, и быстро, резким движением он бросает телефон в стену, тот разбивается с громким звуком. Девушка, спящая рядом, невольно вздрагивает, слышит его злость и сжимается лишь сильнее. Он вздыхает, поправляет свои темно–коричневые волосы, убирая их с лица, затем возвращает взгляд на свою жертву. Эдвард поправил одеяло на ней, почему–то проявляя заботу. Затем, подумав немного, он все же решился обнять ее. Он обвивает свои руки вокруг ее хрупкого, небольшого и нежного тела. Его руки мускулистые, сильные, и будь это любая другая ситуация, его объятия непременно обеспечили бы девушку чувством комфорта и безопасности, но не сейчас. Он продолжил ее обнимать, прижимая ее к груди, как будто она – последнее что у него осталось. Он протягивает свою руку к ее волосам, аккуратно поглаживая. – Ты… ты не уходишь отсюда. Поняла? – шепчет он в её волосы. – Я… я сделаю всё красиво. Как ты любишь… «Почему я всё ещё отвечаю ему?» – подумал Юлий, положив телефон рядом с головой на кровати и закрыв глаза. Он правда не понимал, что могло бы это все значить, почему Эдвард стал эмпатичным, а главное зачем, но он и не пытался ломать себе голову этими вопросами. Вдруг, Юлий почувствовал прикосновение к своей ладони, его глаза сразу же открылись. Сразу же, юноша заметил своего нового питомца – котик своей маленькой лапкой трогал его указательный и средний палец, как будто играя с ними. Юлий слегка улыбается и начинает аккуратно гладить котика, осторожно чешет за его маленьким ушком, в ответ на что слышит тихое мурлыканье. Довольно скоро, Юлий засыпает вновь, пока котенок продолжает тихо мурчать. В первый раз за огромное количество времени, Юлий почувствовал уют, в своем собственном доме.