ведь ты же мой воздух

      Жарко. Жарко. Жарко.       Знойно. Нестерпимо. Неправдоподобно.       жарко...       — Ран...       Короткий, придушенный вздох — томительный стон — тихий вскрик.       Имя, скомкано вылетевшее изо рта.       Невыносимо приятно. До мутной пелены перед глазами и полной дезориентации тянущихся кислой мармеладной лентой мыслей — всё плавится-растекается-кипит, струится по лицу и спине раздражающим кожу пóтом. Ладони ещё сильнее сжимают мягкие бёдра, заставляя хрупкое тело выгнуться под ним — он выдыхает тяжело через зубы, наблюдает, как на узкой спине появляется умопомрачительная ромбовидная впадинка, а острые крылья лопаток сводятся вместе до упора. Волокнистая масса спинных мышц мягко танцует под тонким слоем алебастровой кожи, позвонки шеи торчат острыми комьями, вокруг них вьются папоротниковыми побегами каштановые волосы, которые хорошо оттеняет белая простынь — растекшиеся сизыми пятнами в глазах, как подтëки кармина на мраморе, они кажутся живыми и дышащими. Завитки-сгустки, влажно прилипшие к лопаткам, Ран убирает одним движением мокрой ладони по мокрому изгибу плеч и контуру сухожилия, открывая вид на длинную шею и черепную ямку, которую неимоверно хочется поцеловать, и потом поочерёдно слизнуть с шеи крупинки пота. Наклоняется с мощным толчком — колени девушки разъезжаются в разные стороны, сладостный всхлип разрезает тишину, и внутри всё сводит в судороге удовольствия, — топит пальцы в мягких волосах, заставляя поднять голову кверху.       Первое, что он видит — звездчатый сапфир радужки глаза, подернутый поволокой. В нём искрится ни с чем не сравнимое, истинное удовольствие и блаженная нега. Что-то невероятно знакомое и нужное ему — или кто-то. Внутри всё снова сворачивается в тугой узел — но не от рвотных спазмов, а от необъяснимого наслаждения, сковывающего его тело в тисках умопомрачительной сладости. Но оно притупляется одним фактором — он не узнаёт её. Имя, вертящееся на кончике языка, обжигающее его до парши, не может вырваться наружу. Не может вспомнить, как бы не пытался — но с каждым движением и вскриком оно всё отчётливее проступает в сознании.       Каштановые волосы, многоцветные глаза, пузырьки океанической воды в них.       Да, кажется, он вспоминает.       Жарко невыносимо...       — Ран...       Леа?..       — Леа? — тихо шепчет он ей в ушко, приподнимая за талию — она врезается в него всем своим телом и скулит призывно, распахнув рот в беззвучном удовольствии соития-созвучия. Каждый её изгиб идеально правильно и гармонично вписывается в его тело — и вместе, слившись воедино, они образуют новую фигуру, даже атома между ними не пропустишь, настолько тесно сплавились-срослись-спаялись друг с другом. Слишком хорошо, чтобы разлучить. Слишком хорошо, чтобы это оказалось правдой.       — Да? — она тычется носиком в его небритую щеку, слизывая с уголка припухших губ накопившуюся вязкую слюну. Ран жадно наблюдает за розовым кошачьим язычком, чувствуя, как его выдержка рвётся с омерзительным треском, и спрашивает тихо, практически робко:       — Это ты?       — Это я, — лукаво улыбается, глядя на него из-под пушистых ресниц. На впалых щеках стремительно растекается розовизна румянца, привычная флегматичность уже давно канула в небытие — сейчас девушка очень даже заинтересована происходящим. — Что-то не так?       Всё — не так.       — Всё слишком хорошо, правда?       — Не можешь в это поверить? — сладко, томно, куда-то в шею. Ран и не думал, что Леа вообще на такое способна. Снова поцелуй, снова жар, кипящий внутри, снова толчок и укус в предплечье.       Снова — любовь.       — Не могу, — ему тяжело даются слова — кажется, что любой звук сорвëтся на позорный стон, которым он ознаменует свой провал. Свою безоговорочную капитуляцию, свою слабость, которая прямо сейчас сжимается на нём и тихо шепчет его имя. Воздушно, облачно, совсем невесомо её голос касается ослабшего разума — обволакивает сахарной ватой, действуя как панацея. Ему хорошо. Хорошо только рядом с ней. Вместе с ней.       — Тогда не верь, — Леа прижимается к нему, откидывает голову на крепкое плечо и шепчет возбуждающе-тихо: — Пусть это будет правдой только во снах. Во сне всё может оказаться правдой.       — Мы спим...       Не вопрос — утверждение, потому что никогда бы Куран не оказалась бы здесь, под ним. Никогда бы она не отзывалась на его малейшее движение, никогда бы не сливалась с ним настолько идеально и красиво. Никогда бы не говорила о своём желании так просто.       — Ты спишь, Ран, — тихий смех ласково ложится мазками на ноющие язвы сознания. Лечит. Успокаивает. — Но разве тебе плохо?       Нет. Не плохо. Давно уже не.       — Мне хорошо, Леа, — целует её в шею, вдыхая сладостный запах нежной кожи. — С тобой мне хорошо.       Её смех растворяется в его удовольствии. А он растворяется в ней. ☾♡☽       — Как дела?       Леа даже не поворачивает в его сторону голову, только поджимает губы и цепляется пальцами за пуговицу на школьном блейзере — нервничает. Ран сдерживает желание перехватить эту ладонь и прижаться губами к пахнущему лимоном запястью.       — Всё хорошо.       — А у меня нет.       Еë умиротворение сдувает стремительным ветром — застыв на месте, Куран по-птичьи поворачивает к нему голову и пронзает иглой встревоженного взгляда.       — Что-то случилось?       Длинные девичьи пальцы цепляют его ладонь — как всегда мëрзлые и цепкие, они пускают по телу дрожь. Ему нравится, когда она делает это первой.       — Да.       Но Ран не торопится говорить ей о том, что случилось; вместо этого он переплетает их пальцы, а свободной рукой скользит под бежевый блейзер и крепко обхватывает осиную талию, с силой притягивая тонкое тело к своему. Теплота и сладкий запах дурманят рассудок и всякое чувство приличия, проезжаясь по его выдержке натуральным издевательством. Вокруг них практически никого, но из-за угла спокойно может выйти учитель или одноклассник, который тут же растрезвонит всем про обжимающуюся парочку — они вдвоём и так очень долго находятся под прицелом падких на сплетни одноклассников.       Она в его руках хрупкая, как стëклышко, и от этого мужское эго урчит сытым львом — ему есть, кого защищать и кого оберегать.       — Так что случилось? — шепчет она так, словно спрашивает какой-то страшный секрет. В глазах — вздымающееся море и хроническая усталость. В голосе — неподдельная тревога и участие.       Просто прелесть, а не девушка.       — Мне приснился сон, — тоном, полным серьёзности, оповещает Хайтани. На лице Леа по каплям расцветает растерянность, но она продолжает молча смотреть на него огромными блюдцами глаз, ожидая, что последует за этим странной репликой. — Там была ты.       — Сны?.. — краем слуха Ран улавливает нотки страха и тут же напрягается всем телом. Сомневается, что они говорят об одинаковых снах. — Мне не снились сны.       — А что тогда? — натянутой струной интересуется Хайтани, пытаясь не выдать своё мгновенно втрепенувшуюся сторожевым псом беспокойство. Тело под широкой ладонью слегка вздрагивает и как будто льнëт ближе, прижимается грудь к груди. Рану кажется, что через их тактильный контакт в него вливаются пульс и переживания Куран, а их сердца начинают стучать в унисон.       Однажды, в пропахшем солью моря прибрежном магазинчике Аомори, одна старуха с щербатым ртом рассказывала своей внучке о том, что сердца любящих соулмейтов всегда стучат в одном ритме, одинаково движутся, качают жизнь алой железной жижей по венам тоже одинаково.       У них одно сердце на двоих. Одна душа, если не тело.       Леа сделана из его ребра — поэтому он обязан её беречь, любить и лелеять. Обязан, но она считает иначе.       — Видения, — мнëтся Куран, и во взгляде её отчётливо проглядывается страх. — Мимолëтно, но были. С тобой не случалось?       — Что конкретно ты видишь? — Хайтани хмурится, постепенно расплетая замок из переплетённых пальцев.       Леа ожидаемо отводит взгляд, тушуется слегка, но говорит ему чистую правду — он это чувствует:       — Обычно они бывают, когда ты что-то говоришь или делаешь. Когда ты увидел те шары в моём доме... сказал, что они — хлам. И потом просто прошёл мимо, а я видела как кто-то скидывает их с полки и они разбиваются, — взяв недолгую паузу, она сводит брови вместе и смыкает зубы на нижней губе. — Это был как будто бы ты, но очень взрослый. У тебя там были короткие волосы и татуировка на шее. Ханафуда Курокавы.       — Что ещё? — под напором встревоженности из Рана испаряется игривый настрой — слишком стремительно его невинный намёк на секс перерос в сложный разговор по душам. Леа явно хранит эти переживания в себе слишком долго — иначе бы не стала так просто и открыто ему о них рассказывать. — Нет, подожди, давай сначала сядем.       Она покорно следует за ним по длинному прямому коридору, щурясь от слишком ясного для февральского солнца; его докучливые лучи омывают деревянные сëдзи медовыми пятнами и жадно облизывают тела, окаймляя их силуэты яркой лимонной коркой. Звонок прозвенел уже минуты три назад, но Ран успешно его проигнорировал — Леа перечить не смела. Сейчас в приоритете стоит совершенно другое: их связь. И то, как она действует на них обоих.       Ран с грохотом опускается на ступеньки, ведущие на крышу школы и поднимает на Куран отсутствующий взгляд. Самым краем зрения видит, что она, скрестив руки за спиной, упирается в стену плечами, сверлит глазами пол перед собой. Сейчас Леа выглядит донельзя хрупкой и прозрачной, как туманная дымка над озером — спугнуть можно одним неосторожным словом. Достав тонкую ментоловую сигарету из полупустой мятой пачки, Хайтани быстро прикуривает от серебристой зажигалки, пуская сизый дым через нос — чувствует, как капля за каплей напряжение стекает с кожи, словно дождь. Пересчитывает большим пальцем левой руки все пальцы — они глухо и уныло хрустят при надавливании, — рассматривает носки туфель Леа и скользит по девичьим ногам вверх. Они у неё бесконечно длинные, стройные, белые, как снег. Поверх она, правда, по-детски носит чёрные гольфы вместо колготок, напоминая ему чудну́ю куклу с витрины магазина.       — Так что ты ещё видишь? — хрустнув пальцами в последний раз, Ран концентрирует внимание на Леа, пытаясь взглядом считать её поведение — и понимает, что она явно нервничает. Боится, говоря проще.       — Много чего, на самом деле, — пожав плечами, Куран подслеповато щурится и направляет фокус взгляда на него. — Как будто воспоминания из будущего. Но там мы с тобой то друг друга ненавидим, то любим, но почему-то не говорим об этом. И всё время такое ощущение, будто бы я падаю.       — Падаешь?       Сизый сигаретный дым рассеивается быстрее, чем добирается до потолка. Куран провожает его глазами и бегло облизывает пересохшие губы.       — Да. Куда-то то вниз, в бездну. Длятся видения только несколько секунд, но мне кажется, что проходит несколько лет. И за эти несколько лет мы с тобой никогда не говорили о любви. Мы её чувствовали, но... как будто ненавидели самих себя и друг друга за то, что любим... Это же не может быть настоящим видением будущего?       — Нет, — убеждённо качает Ран головой и тушит окурок подошвой сменных тапочек. — Но может быть нашей прошлой жизнью.       — Прошлой жизни не существует, — Куран срывается на хрип — недавняя болезнь даёт о себе знать, — и Хайтани тут же прикусывает язык. Леа в перерождение не верит, хоть убей, она этого не признает. Да и на перерождение не похоже, ведь они должны были быть другими людьми — не теми, кем являются сейчас. Тогда что это?..       — Как часто ты их видишь?       — Не так много, но некоторые твои фразы действуют как триггер — словно ты говорил такую же там, и поэтому я вижу эти воспоминания здесь, — Леа возвышается перед ним хрустальной куклой и безмолвно просит заботы. Рвёт горло от беззвучного крика «спаси». — Иногда мне становится страшно.       Ран тянет её на себя, сомкнув огромные ладони на тонких запястьях, сажает на свои бёдра бережно, мягко, и обнимает за талию как тот же самый хрусталь. Второй рукой осторожным движением убирает выбившиеся пряди из-за уха и оглаживает её нежное лицо, собирая с него весь страх и потерянность.       — Каждый раз, когда будешь видеть что-нибудь, сразу говори мне.       Подошва кед мажет окурок по грязному от плевков бетону. Ощущение такое, что мажет его.       — Хорошо.       — Ты всегда так говоришь, — вздëрнув одну бровь, Ран заторможенно мнëт чужую ладонь и прижимается ухом к женской груди, различая жарко бьющееся сердце. — И никогда этого не делаешь.       — Теперь точно буду, — обещает Леа.       Мягкое молчание ложится на плечи тёплым одеялом. Женские пальцы выводят непонятные узоры на спине, по приятному раздражая кожу. Ран невольно вспоминает свой сон — там его Леа была совершенно другой: открытой, дерзкой, до невозможности сексуальной. Как она и говорила — во сне возможно всё. Наяву же она совершенно другая, но любима всегда одинаково.       — Так что за сон тебе снился?       Еë голос приятным эхом отзывается от стен и достигает разума — а там и тугой ком вожделения застревает в глотке. Расцепив её руки, Ран задирает голову к её лицу и намеренно непонятно улыбается. Морщинка недоумения мгновенно прорезается меж густых бровей и вызывает у него новую улыбку — на этот раз лукавую.       — Да так. Смотри.       Напористым движением Хайтани заставляет Леа развернуться к себе спиной, не вставая с бёдер. Она неуклюже переставляет ноги и кладёт ладони поверх его, сомкнувшихся на талии. Водит ягодицами — конечно, ненамеренно, — и недоуменно поворачивает к нему голову.       — Что ты делаешь?       — Ч-ш-ш-ш, — шипит протестующе Ран и разворачивает её голову назад. — Закрой глаза, Леа. Закрыла?       — Угу.       — Молодчина. Теперь представь: солнечная комната, белые простыни...       Судя по тому, как она свела острые колени, его мягкие намëки достигли её разума. Торопливо облизнув пересохшие губы, Ран надавливает большими пальцами на позвоночник — Куран податливо выгибается и громко выдыхает, о чём наверняка в ту же секунду начинает жалеть. Слишком развязно для неё, но ведь он только начал.       Как же хорошо, что на ней нет дрянных колготок.       — Ты лежишь передо мной обнажённая, Леа. И не надо так реагировать, — почувствовав её напряжение, велит Хайтани. — Мне действительно это снилось. Такая красивая и такая... тёплая. Знаешь, что мы там делали?       — Нет, — снова хрипит Куран, ладонями вцепившись в его руку на талии. Поощряет, ведь иначе Ран её не отпустит.       — Правда? — его возбуждение уже в полной мере упирается в её ягодицы. Хайтани ухмыляется и ещё сильнее давит на тонкую спину; от этого женское тело, пышущее жаром и стыдливым желанием, притирается к нему теснее. — А я думаю, ты знаешь.       — Твой сон — ты и говори.       — Делали очень приятные вещи, — лукавит Ран и вжимается носом в местечко между лопаток. Ткань блейзера раздражает кожу и сознание своей бесполезностью. Хотелось ощутить жар её тела прямо здесь и прямо сейчас, наплевав на всё. Но, если Леа согласится, он вполне может трахнуть её, пока никого нет. — Хочешь покажу, какие?       — Покажешь?..       — Именно.       Еë сговорчивой податливости лишь два самых непредвиденных объяснения: либо Куран слишком растеряна, либо жаждет этого не меньше, чем он сам. Но то, что она сейчас прижимается задницей к стене, а пахом — к его паху, является голым фактом. Хайтани на секунду тисками сковывает неуверенность, но широко распахнутые, горящие багрянцем губы говорят громче любых слов: она хочет. Действительно хочет его здесь и сейчас. Не отнекивается, не шипит, не отбивается — она хрупкая лоза, гибкая тростинка, пластичная глина в руках Микеланджело. Просит-молит-зовëт её бездоньем стремительно сузившихся зрачков. Отказать он не в праве. Не в силах.       — А если нас застукают? — обжигает дыханием её маленькое ушко, чуть ли не облизывая по упругости хряща. Леа щурится подслеповато, как оторванный от материнского живота котёнок, и недовольно морщит нос.       — Все на уроках...       — Ну а вдруг нас застукают? — лигнит растрескавшихся от ветра-жара губ перебирает нежный пергамент кожи, изредка цепляя зубами, ведёт по шее вверх, до самого угла челюсти и обводя по самой закраине до подбородка. Леа задерживает дыхание и застывает мраморной статуэткой, словно заточенная вне времени и пространства. Только тело у неё не кукольно-холодное, а полыхающее жаром — кончики пальцев даже жжёт от экстремально знойного возбуждения.       — Ничего не будет.       — Ну а вдруг?       Куран непозволительно быстро для возбуждëнного человека раскусывает его поддразнивания — и ожидаемо перехватывает чужие ладони, которые вопреки всему успевают задрать плиссированную юбку и даже оставить на коже лёгкий шлепок. Вредничает.       — Ты прав. Не надо делать это здесь.       — Нет уж, — без труда вывернув руки из несильной хватки, Ран ещё сильнее прижимает её тазом к стене и повторно скользит ладонью по мягкому бедру Леа, сминая такую нежную и тёплую кожу. Нос зарывается в шелковистые пряди волос, жадно впитывая в себя запах кокосового шампуня. Он готов глотать его вечно, до отравления и после него тоже. Ему всегда мало, когда дело доходит до Куран. — Теперь понимаешь, что бывает со мной, когда ты отказываешься от... приятных вещей?       — Ты мог бы не устраивать сцены, — всё равно упрямится Леа, от чего Ран лишь закатывает глаза. Неисправима, больше слов нет.       — Но сейчас же ты хочешь? — пальцы проворно скользят по изнанке бёдра, но намеренно не касаются истекающего влагой места, испытывая девушку на терпение.       — Хочу, — мямлит она еле слышно и извилисто скользит ладонью по его груди, успешно добираясь до пряжки ремня, прижатой к её животу. — Но я могу передумать, если не поторопишься, Ран.       — Я не могу позволить, чтобы ты передумала, — в тоне Хайтани скользят нотки наигранной покладистости. — Это ведь не единоразовая акция?       — Посмотрим, — отвечает Леа мужское излюбленное и тут же встречается с Раном в поцелуе.       И как всегда — её уносит куда-то на задворки Райских кущ и Девятого круга Ада, выворачивает наизнанку и сворачивает обратно, прижигает-обжигает-сжигает огнëм невосполнимой жажды — дотла. Поцелуй на вкус как медовый нектар — сахарно-желанный. Сводящий с ума и выжимающий из сердца все соки. Дарующий жизнь и высасывающий её. Сплошной диссонанс, вгоняющий в ступор, выгоняющий за пределы времени и пространства, сковывающий в тисках вожделения и кипучего желания.       Ран наконец высвобождает крепко стоящий член из плена белья, другой рукой сжимает женскую челюсть, не давая Леа и шанса на спасение. Осторожным движением он отодвигает узкую ткань белья и направляет себя. Девушка приподнимается на носочках и еле слышно скулит от возбуждения, выгибаясь ему навстречу. Хайтани щадит её — по крайней мере, на первых порах. Плавно ведёт бёдрами на пробу, лишь на глубину головку, давая ей время привыкнуть. В фильмах и книгах явно переоценивают секс у стены — Рану было неудобно также, как и Леа, но он стоически выносит эту позу. Когда ещё она позволит взять себя прямиком на лестничной площадке перед выходом на крышу?       — Давай ещё, — просит Леа, торопливо облизнув губы. Ладони она трогательно кладёт поверх его руки на своей талии и сжимает, словно он — её соломинка.       Теперь он толкается гораздо глубже, но, пусть и на всю длину не получается, его позвоночник вновь пронзает вспышкой огня. Тугое удовольствие в солнечном сплетении разветвляется во все стороны, щекотящей изнанку кожи лозой вьëтся по всему телу и сворачивает побеги на кончиках пальцев, из которых тут же расцветают бутоны желания. Даже влажная прохлада февральского воздуха не помогает остудить разгоряченную кожу, а нутро — уж подавно. Осторожным движением он выскальзывает из плена женского тела и снова входит. Леа глухо всхлипывает — и звук её голоса отражается от высоких бетонных стен, градинами скачет вниз.       — Тише, Леа, — шепчет Хайтани и зажимает рукой её губы. — А то нас правда застукают. Ты же не хочешь этого?       Едва качнув головой, Куран снова стонет и ногами обвивает его торс — Ран подхватывает её за одно бедро и снова размашисто толкается в неё; она тут же заходится дрожью и хнычет. Только в этот раз звук её голоса не пробивается из-за мужской ладони. Хайтани повторно толкается, сдерживая собственные вздохи удовольствия. Леа на нём как всегда тесная и горячая, сводящая с ума. Как он только остаётся в здравом рассудке, остаётся загадкой. Оно и неудивительно — ведь буквально десять минут у них был разговор по душам, а сейчас они уже занимаются непотребством на школьной лестнице.       Будет, что вспомнить через несколько лет.       Чистый алебастр кожи манит. Ран не гнушается оставить на ней несколько засосов-укусов-поцелуев и щедро зализать сверху шершавым языком. Размеренные толчки и тихий, едва пробивающийся через напор его руки скулёж подначивают и расплетают по волокнам туго свернувшееся возбуждение. Пальцы другой руки натирают на клитор мягко, неторопливо, именно в таком темпе, от которого Куран буквально выламывает спину и сжимается на его члене сильнее. Чёрные ногти уже давно вспарывают слой эпидермиса, вонзаются в плоть и жгут её напором, но это ещё малая кровь за те пытки, которым он её подвергает из раза в раз. Совсем малая.       Рубиново-коралловая крошка засосов на её плечах выглядит как искусство, созданное лишь для них двоих. Что-то сокровенно-заветное в этих тенях на её лице, что-то потаённое и хрупкое во взгляде, которым она его одаривает — Ран чувствует, как воздух куда-то исчезает. Он вязнет в аспидной глубине её огромных глаз, натурально задыхается и остаётся совершенно беспомощным. Даже сейчас Леа, сама того не подозревая, медленно убивает-распарывает его на мелкие кусочки, выуживают через касания и поцелуи всю жизнь и весь смысл, смыкая его на себе.       Ран кончает на её бёдра с глухим стоном и внезапным осознанием, что если Леа вдруг исчезнет из его жизни, у него совсем ничего, ничего не останется. Без неё он беднее любого бедняка, бессмысленнее любой чуши, потеряннее любого щенка.       Без неё смысл жить пропадёт внезапно.       Без неё всё хорошее внутри него исчезнет.       Без неё он натурально задохнётся.       Без неё он умрёт.       — Что же ты со мной делаешь? — выдыхает он ей на ухо надломленное и убирает руку с чужого рта, тут же ловя губами всхлип удовольствия. Она сейчас слишком несобранная, чтобы понять смысл его слов и ощутить уязвимость нутра. Именно в такие моменты Хайтани и говорит о том, что не сможет без неё. Вплавилась в тело третьим слоем, оказалась в крови психотропным веществом и навсегда прилипла к стенкам лëгких — не убить, не вытравить, не выскрести.       — Я сейчас умру, — выдыхает по-детски глупое Леа, ловя ртом холодный воздух. Не может надышаться. — Господи...       — Даже не думай, — Ран упирается лбом в чужой и вновь втягивает в себя сладкий запах женского тела. — Ты мне нужна.       Она молчит с минуту, силясь выровнять сбывшееся дыхание. Ран застёгивает ширинку и садится на корточки, забирая из пальцев Леа чистый, но мятый носовой платок. Нежно вытирает ноги от собственного семени и целует ямочки под коленками — они приятно тёплые и мягкие.       — Ещё одно впечатление в копилку наших безумств, — декламирует Куран и перехватывает его ладонь. Рассматривает её долго-долго, а потом привычно целует. Сначала нежно перебирает костяшки губами, потом вжимается носом в ямку внутренней стороны. Ластится, как бродячая кошка, выпрашивающая ласки. — Ты мне нужен. Даже больше, чем тебе кажется. Прости, что не рассказываю тебе обо всём. У тебя и так дел по горло...       — Всё хорошо. Просто со мной будь попроще, Леа, вот и всё, — Ран смотрит на неё из-под век без намёка на улыбку и замечает, как она смотрит на их ладони.       Словно видит что-то безнадёжно-хрупко-прекрасное. Смотрит так, будто думает, что не заслуживает этого.       — Пойдём, — вместо всех слов беспокойства зовёт её Хайтани и тянет на себя. — Урок скоро закончится.       — Идём.       Пальцы ладоней переплетаются. Ран чувствует всё то же, что и она, даже больше. Тугоплавкий ком встаёт поперёк горла и душит его своей непримиримостью. Когда-нибудь мутная пелена с её глаз навсегда исчезнет, схлынет, рассеется без остатка. Сизый блик глухой тоски покинет безумно красивые глаза под гнётом его сжирающих всё на своём пути чувств. Пока они молоды, полны любви, жизни и жажды.       Пока у него есть время. Пока эта тоска не окаменела навеки — он вытащит её из омута тихого и молчаливого отчаяния. Спасёт из беспросветной тьмы. Обязательно спасёт.