Старина Иггдрасиль

      Тусклый гул флуоресцентных ламп мерцал над головой, и очень старая станция метро стояла как пережиток ушедшей эпохи. Воздух был пропитан едким запахом металла и сырости.       Платформа, когда-то незапятнанная смогом и граффити, теперь дрожала под далёкими шагами усталых пассажиров и периодическим скрежетом металла о металл, когда поезд неохотно останавливался.       Стены были украшены выцветшими политическими плакатами, их смелые лозунги были едва различимы под слоями грязи. Наверняка там было что-то популистское. Потрёпанные остатки устаревшей рекламы отчаянно цеплялись за осыпающиеся кирпичи, их яркие цвета давно подчинились безжалостному ходу времени. Некогда яркая мозаичная плитка, украшавшая колонны, утратила свой блеск и теперь напоминала лоскутное одеяло из выцветших воспоминаний.       Мерцающий электронный дисплей над платформой возвещал о прибытии следующего поезда, его заикающиеся цифры бросали жуткий свет на пустынную станцию. Сам поезд, огромный металлический гигант, со стоном появился в поле зрения. Двери открылись с тревожным скрипом, почти шипением, открыв тускло освещённый салон.       Пока поезд грохотал по древним путям, из окон открывался вид на пустынный городской пейзаж. Полуразрушенные здания вырисовывались как безмолвные часовые, их окна были разбиты, а фасады покрыты шрамами от времени.       Время от времени поезд проезжал через заброшенные станции, входы в которые были забаррикадированы самодельными барьерами и предупреждающими знаками, кричащими о давно забытых опасностях. Изредка между них дрались жирные, черные крысы. Всем оставалось только задаваться вопросом: «Где они берут еду, чтобы так разжиреть»?       Кто-то находил ответ в наркоманах, культистах и бандитах, для них заброшенные станции были вторым домом, а кто-то находил ответ в свалке пищевых отходов неподалёку, в которой часто видели трупы людей.       Вскоре поезд с гремучим скрипом остановился. Пересадка. Наконец последняя. Часы почти пробили десять часов ночи.       — «Ещё могу успеть», — поджав губы, подумал Амане Гин и зашагал по проторенной дорожке выцветшего, скрипящего напольного пластика. Люди толпились, мерзко шебурша синтетической одеждой. Почему они просто не могут расступиться перед ним, он очень и очень спешит! «Иггдрасиль» доживает свои последние часы! Нельзя медлить!       Эти и многие другие мысли бились в его голове, но, к сожалению, здесь он не был демоном сотого уровня, от одной пассивной ауры которого низкоуровневые мобы в ужасе разбегались, как тараканы при включении света. А вообще-то хотелось…       Измученные рабочие утомлённо брели по мрачному ландшафту. Их некогда яркая человечность теперь была скрыта под слоями изорванной одежды, а лица были скрыты респираторами и противогазами, создавая призрачную процессию безымянных фигур, марширующих в безжалостном ритме фабричной жизни.       Амане Гин был типичным безликим винтиком в этом механизме. Усталый и изможденный, он в спешке брёл по тёмному переулку мегаполиса, утопающего в неоновых отблесках рекламных экранов и саже. Его шаги отдавались глухим эхом среди безликих небоскрёбов, уходящих в небо, словно гигантские бетонные стражи. Высокий и худощавый, с сутулыми плечами и ввалившейся грудью, он походил на привидение.       Его рабочая роба, сделанная из синтетических материалов, напоминала угольный мешок — туго натянутая, лоснящаяся от смеси пота, пыли и копоти, она искрилась под искусственным, мертвым светом. Ткань робы была грязной и измятой, а на коленях и локтях виднелись следы износа, то тут, то там виднелись заплатки.       Респираторная маска скрывала большую часть его лица, но даже через плотный фильтр были видны усталые глаза, потускневшие и лишённые блеска. Под маской его дыхание было тяжёлым и размеренным, как у загнанного зверя, пытающегося восстановить силы. Маска, казавшаяся частью его самого, была покрыта мелкими царапинами и потёками от смеси пыли и пота, образовавшихся за долгий рабочий день.       Вдали мелькали силуэты других таких же, как он, несущих свою ношу и шагающих по этому бесконечному лабиринту из стали и бетона. Реймон знал, что завтра всё повторится снова: тот же путь, та же роба, та же маска. Но именно сейчас, в эту минуту, он позволил себе слегка забыть о реальности и вспомнить о светлых моментах, проведённых в Иггдрасиле.       Заводы, колоссальные конструкции из металла и бетона, монолитными повелителями нависали над пустынным городским пейзажем. Клубящиеся башни дыма смешивались с металлическим грохотом машин и далеким гулом генераторов, далеким эхом разнося песнь производства. Солнце, далекое воспоминание, скрытое промышленной дымкой, бросало слабые лучи, которые изо всех сил пытались пробиться сквозь гнетущий мрак.       Рабочие двигались с механической точностью, будто бы шестеренки в часах. От всех пахло чем-то разным — металлом, кислым пластиком, химикатами, однако запах пота объединял их всех. Они шагали в унисон, ритм, ну или привычка — продиктованная маршем производства.       Респираторы закрывали их лица — слабая защита от токсичных паров. Фильтры, хрипящие при каждом вздохе, создавали жуткую симфонию приближающейся смерти. Глаза, пустые и усталые, смотрели сквозь запотевший пластик, обнажая усталость, запечатлённую в глубине их существа.       Под самым сердцем оживлённого промышленного района, где неумолимый пульс машин сливался с непрерывным гулом недовольства, Амане Гин перемещалась по переполненной станции метро с привычным безразличием. Ждать поезда оставалось всего ничего. Циферблат над станцией показывал десять минут. Лживая, на самом деле цифра. Если повезёт, она врёт в большую сторону.       Ожидая поезд, Амане Гин заметил неподалёку покачивающегося чуть влево-чуть вправо рабочего. Внезапно мужчина, худой и с ввалившимися глазами, рухнул на землю. На станции воцарилась тишина, нарушаемая лишь отдалённым грохотом машин на поверхности. Невысказанная истина тяжело висела в воздухе — ещё одна жизнь, унесённая неумолимым переутомлением.       Взгляд Амане Гин скользнул к безжизненной фигуре на платформе. Униформа покойного рабочего, словно потертое полотно, свидетельствовала о бесчисленных часах, проведенных на службе корпорациям. Из-под воротника безжизненного выпала потертая, сильно выцветшая пластиковая фотография — трогательная деталь, превратившая станцию в молчаливого свидетеля развернувшейся трагедии.       На фотографии была изображена улыбающаяся семья в самой настоящей оранжерее. Билеты туда наверняка стоили неприлично огромных денег, но их всё же потратили, чтобы показать лучезарной девочке семи или восьми лет, каким чудесным был мир, какие чудесные растения его наполняли.       Это было какой-то негласной традицией — один раз в жизни водить детей в Токийскую оранжерею, негласной и по-своему жестокой традицией. Амане помнил, как со слезами на глазах уходил из оранжереи. Он ни за что не хотел покидать этот самый настоящий рай во плоти, цветущий и пахнущий, красочный, живой, трепещущей при малейшем дуновении свежего ветерка, прохладного ветерка, но время билета закончилось. Отец и мать жалобно смотрели то на него, то на охранника, мерно крутящего в руках резиновую дубинку. Для него, верно, эта картина была обыденной. В конце концов другие дети подхватили слезную мольбу Гина и вскоре всю их орущую ораву вышвырнули из оранжереи, даже не дав времени надеть респираторные маски. Резко наполнивший легкие смог мигом вернул Гину сознание. Он увидел дрожащие руки плачущей матери и одинокую слезу отца, видную даже за мутным пластиком душного респиратора, и он запомнил это на всю свою жизнь. Травма детства, не иначе.       Почему родители плакали, Гин лишь догадывался. Наверное тоже не хотели уходить. Внутренний ребенок в их сердцах, видно, не умер, но был погребен под тоннами правил и тысячами жестоких жизненных уроков, под багровыми, кровавыми отметинами от начальнической руки. Если говорят уходить — надо уходить. Если говорят уходить и машут дубинкой — значит надо убегать.       Мир, который они потеряли, он больше не видел вживую, только на картинках и многочисленных рекламных баннерах о знаменитой на весь мир Токийское оранжерее. Наверное после этого Гин твёрдо для себя решил, что не будет заводить детей. Зачем обрекать родную кровь на страдание? И зачем потом показывать ей мир, который они потеряли?       Вот умерший рабочий, ставший теперь просто циферкой в статистике, которую непременно понизят, оставил после себя дочь. Несчастное создание.       По станции прокатился шёпот сочувствия и ропот беспокойства, создавая волну недовольства. Рабочие, на лицах которых были усталость и страх, украдкой переглядывались, коллективное горе связывало их общим чувством трагедии. Мерли ежедневно и много, но не каждый оставлял после себя такие волнения. Обычно все отворачивались от трупа, отходили от него и вызывали дежурных по станции. Могли пошариться в карманах в поисках чего-то ценного или снять противогаз, если тот имелся на покойнике, ибо противогаз, даже старый, был очень ценным товаром. Иногда за них даже разворачивались драки. Но сегодня все скопившееся глубоко в душе вылилось наружу, словно цунами.       Известие о единственной дочери покойного рабочего, которая теперь осталась сиротой, добавило еще один слой уныния к и без того мрачной атмосфере.       — Давайте скинемся, кому сколько не жалко! Даже пара десятков йен с каждого на этой станции станет поддержкой для его семьи. Никто из нас не может быть уверен в том, что завтра не упадёт замертво точно так же и не оставит своих близких совсем одних! — громко раздался призыв Гина по станции. Толпа зароптала, кто-то отмалчивался, делая вид, что ничего не слышит и не видит, кто-то мялся и кидал взгляд то на труп, то на потолок, утопая в сомнениях и расчетах, кто-то негодовал, крича, что таких трупов ежедневно уносят десятками и на каждого не раскошелишься. Лишних денег не было ни у кого здесь. Но постепенно к Гину зашагали добровольцы, в их воротниковых карманах можно было увидеть помятые, выцветшие уголки таких же семейных фотографий, как у лежащего неподалеку трупа. Было понятно, почему они пошли первыми из всей толпы. Всего около семидесяти — восьмидесяти человек из пары сотен решили скинуться, у половины были дети, в них горела некая солидарность, а другая половина скидывалась из доброты душевной.       Вскоре пришли дежурные по станции, кто-то успел их вызвать. Привычными движениями они считали энкодером из вживлённого в руку чипа общую информацию о погибшем, чтобы определить, в отдел отходов чьей корпорации отнести труп, ибо даже после своей смерти люди себе не принадлежали. Скорее всего из погибшего сделают пасту быстрого питания или какую-нибудь другую «питательную» дрянь, а потом накормят ей работяг в фабричном пищеблоке.       — А вы не можете сказать нам номер банковского счета этого мужчины? — поинтересовался у дежурных Гин. Те на него косо посмотрели.       — Тебе зачем? Схемку какую-нибудь мутишь с трупами? Это не к нам, — сказал, как отрезал, дежурный.       — Да нет же, мы хотим ему на счёт денег кинуть, чтобы они жене его достались по наследству, а то у него вон, смотрите, дочка есть, милая такая, куда его семье без кормильца-то? — Гин показал дежурному семейную фотографию умершего. На секунду показалось, что глубокие складки на лбу дежурного пропали, а глаза перестали настороженно щуриться.       — У нас только общая информация. У смотрителя за станцией должно быть больше данных, идите к нему. Идентификационный номер только запиши, а то смотритель с вами цацкаться долго не будет, — сказал дежурный. Как только номер был записан, дежурный синхронно со своим товарищем поднял носилки с трупом и ушел в скрытую от пассажиров техническую часть станции.       Дежурный за станцией, выслушав Гина, что-то невнятно пробурчал, считал идентификационный номер и показал Гину банковский счёт, чтобы тот его записал. Вскоре на этот счёт прилетели первые деньги, потом вторые, потом третьи и так далее. Скинули сколько смогли, получилось около пятнадцати тысяч йен, что не было серьёзной суммой, но большего от толпы незнакомцев и требовать было нельзя. Сам Гин, решив отказаться на месяц от подслащённой кофейной мути, покупаемой обычно в офисном автомате, скинул тысячу йен.       Скинули бы и больше, но на банковские счета не должны были единовременно поступать большие средства. Иначе у финансового отдела корпорации возникнут очень скользкие вопросы, от которых придётся долго и упорно защищаться. А так как владелец счета мёртв, вопросы бы навалились на несчастную вдову.       Амане Гин, в глазах которого отражалась смесь усталости и решимости, одобрительно кивнул.       Старенькие лампы над ним будто бы в поддержку заморгали скромной кучке неравнодушных рабочих.       Незнакомцы, связанные хрупкими нитями общей человечности, обменялись взглядами, которые красноречиво говорили о невысказанном понимании, которое процветало между ними.       Поезд прибыл. Гин даже не заметил его скрипа и грохота, витая в облаках. Вскоре вагон заполнился. Духота стала почти что живым, насмехающимся пассажиром вагона на пару с усталостью, но все же Гин в безликой толпе видел редкие солидарные взгляды тех, с кем он совершил благое дело, и в эти моменты по сердцу Гина будто бы разливалась радостная нега.

***

      В холодных тенях высоких корпоративных зданий раскинулся обширный жилой район, словно заброшенный придаток к величественному фасаду города. Многоэтажные конструкции, архитектурный беспорядок из ржавой стали и осыпающегося бетона, возвышались, как усталые часовые, на далёком фоне высоких небоскрёбов, светящихся всеми цветами радуги.       Рваные флаги и плакаты уныло покачивались на едком ветерке. Изношенные линии электропередач пересекали небо над головой, хаотичная паутина отражала запутанные жизни тех, кто называл это место своим домом. Картон, пластик и выброшенные остатки потребительства засоряли переулки.       Изредка перебегали непойми куда голые наркоманы, измазанные сажей. Самое интересное — одежду надеть забыли или не захотели, а респиратор нет. Рефлекс — не иначе.       В воздухе витало ощущение разложения, аромат сырости пропитал каждый уголок обедневшего жилого района.       Несмотря на мрачность, окутавшую это место, устойчивый пульс человеческой жизни здесь чувствовался.       Амане Гин пробрался через обветшалый дверной проем своего скромного жилища.       Однокомнатная квартира, залитая мягким светом мерцающей лампочки над головой. Приглушенные оттенки выцветших обоев и изношенной мебели знали только выживание, а комфорт… Что это такое?       В углу лежало два потёртых футона — импровизированные убежища, где хоть на пару часов можно было забыть обо всех проблемах. Гудение изношенного холодильника в углу было монотонной песней бедности, Гин уже давно перестал обращать на неё внимание. Рваная занавеска лениво покачивалась в самом низу. Надо будет заделать дыру в стене, а не то надует так, что потом придётся месяц вычищать сажу и прочую гадость. За закрытыми окнами, все щели которых были плотно закрыты за полосками ткани и картона, рисовался квадрат Малевича: смог осел на стекло плотным слоёв в тот самый день, когда стеклопакеты вообще были установлены.       Амане Гин, сбрасывая с каждым шагом тяжесть дня, рухнул в шаткий стул возле маленького столика. В микроволновке стоял приготовленный женой ужин. Гин всегда восторгался её навыками превращать поганые продукты в самые вкусные блюда на всем белом свете. Повезло ему с ней. Необычайно оптимистичная и добрая Саюри всегда придавала ему сил жить своей улыбкой и поддержкой. Казалось, что за столько лет брака он даже полюбил её, не безумно, не умопомрачительно, а смиренно, нежно, но полюбил. Далёкий шум города снаружи превратился в колыбельную, погружая его в успокаивающую рутину обычного вечера.       Глаза слипались, нега расплылась по его уставшему телу, как вдруг он вспомнил то, ради чего так торопился. Часы показывали полдвенадцатого.       — Вот чёрт, — оживился Гин. Как он мог забыть? Любимая игра доживала последние сладкие минутки, а он чуть не заснул. Товарищи-согильдийцы точно бы такого финта не поняли и не простили! Исполосовали бы его всем своим арсеналом, засунули бы свои огромные мечи, копья, алебарды и топоры в совсем не рассчитанные на приём таких гостей места!       Кресло полного погружения было чистым, ухоженным, аккуратным. Как и всегда. Оно было самым дорогим предметом во всей квартире, а учитывая нынешние цены, возможно, и вовсе было дороже самой квартиры.       Продавленное за годы кресло идеально приняло на себя тело Гина, будто бы по нему делали. Надев шлем и смазав штекер специальным гелем, Гин ловким, точным движением воткнул его в разъем на затылке. В главном меню он увидел ставшую родной иконку — «Иггдрасиль». Один клик — и реальность меняется до неузнаваемости в считанные секунды.       — Старый добрый «Иггдрасиль», я скучал, старина…