-

      Меня немного укачивает на крутом серпантине, и в какой-то момент я перестаю слышать даже постукивание мелких камушков, падающих с вершины на крышу машины. Петар будит меня, когда мы выезжаем на плато, говорит, такое проспишь — ввек себе не забудешь. Сомневаться в его словах не приходится — насколько хватает глаз расстилаются каменистые горы, укрытые лесом, где-то светло-бежевые скаты песчаника, где-то — почти черные утесы Рогов Дьявола, как называли их турки, а далеко на западе искрится в солнечных лучах бирюзовое море. То там, то здесь вспыхивают красной черепицей старые города, обнесенные крепостной стеной. Вершину горы венчает похожая на шахматную фигуру башня. Даже не пытаюсь фотографировать — камера не передаст, только впитываю всеми органами чувств.       Пограничный пост напоминает старую заправку в Мексике, и люди с автоматами только усугубляют это впечатление. Петар предупреждает: телефон и фотоаппарат даже не доставать — в лучшем случае, разобьют. Из машины не выходить, по сторонам тоже лучше не смотреть, принять скучающий вид.       — А они сербы или боснийцы, — зачем-то уточняю я.       — Погранцы — без нации, — на чистом русском отвечает он.       Утыкаюсь носом в буклет с водопадами Кравице на немецком, искоса смотрю, как Петар говорит с одним из солдат, показывает наши паспорта и какие-то бумаги, машет руками, как итальянец, даже роет землю тяжелым ботинком. Они уходят, а через несколько минут Петар возвращается. В моем паспорте новая печать — необычная с автомобилем и припиской синей ручкой. А дальше — снова ущелье, за ним — долина.       Между двумя горными хребтами бежит река в бетонном русле — воду здесь заковали в плен, чтобы не разливалась — не смыла вытянувшийся вдоль нее городок и огромные виноградники.       — И так по всей реке? — удивляюсь я этому чуду инженерии.       — Ага, дикость, конечно, — пожимает плечами Петар. — Но что поделать, годной земли и так мало. Подожди, сейчас сверху посмотрим.       Петар повеселел, он говорит, это его любимое место на земле. Объехав полмира, он не увидел ничего красивее родных пейзажей. С очередной вершины видно всю долину — насыщенно зеленую, залитую солнцем, с идеальными геометрически ровными полями и полосами виноградников. Они ярко контрастируют с красной черепицей и светлыми, лишенными растительности горами. Невольно вспоминается мультфильм про динозавриков, ищущих долину жизни, настолько сложно поверить в реальность этого места. Здесь выращивают семьдесят процентов всех овощей и фруктов в стране, делают вино и самое лучшее оливковое масло.       А дальше начинаются города.       — Смотри, видишь форму крыши, — говорит Петар, — четырехскатная, значит, живут мусульмане. Двухскатная — это христиане.       Я обращаю внимание, что дома перемешаны, строения с разной геометрией соседствуют, не сбиваясь в группы.       — Увидела? Запомни. Больше такого не увидишь.       Маленький городок Драчево так и не вступил в войну. Люди разных конфессий встали единым фронтом, оберегая мир на своей земле, пока остальная Босния пылала и тонула в крови.       У дороги стоит обелиск — курган, объясняет Петар. Здесь было найдено триста отсеченных голов сербов. Где тела — до сих пор не известно.       Мы проезжаем еще несколько городов и делаем большую остановку в Мостаре.       — Рюкзак перевесить на грудь, — командует Петар. — От меня не отходить, с широких улиц не сворачивать, по-русски не разговаривать.       — А чем грозит? — переспрашиваю я по-английски.       — Прирежут, — на том же языке отвечает Петар.       На центральной площади сидят цыгане в пестрых нарядах, дети что-то кричат на незнакомом обрывистом языке, трогают волосы, хватают за руки и бегут следом, звеня подвесками на браслетах. Камни древнего моста настолько отполированы миллионами ступающих по ним ног, что стали скользкими, как лед. Петар говорит, мост взорвали, а потом восстанавливали, поднимая камни из реки. Я замечаю, насколько испещрены пулями и снарядами стены каждого дома здесь. Кое-где их пытались маскировать, но вышло не слишком хорошо. Бетон и куски арматуры торчат белыми нитками из косметической красоты парадных фасадов. На окраине и вовсе — целых домов не найти.       С минарета льется на площадь пение муэдзина, призывающего к намазу, но молиться уходят не все. Рынок, похожий на восточный, продолжает жить — крики, смех колготня, запахи специй, духов и фруктов уносят в свой водоворот жизни. Здесь можно купить изящные турки для кофе из темного металла, звенящие украшения, потрясающую ювелирную эмаль с национальными узорами и даже лампу Алладина.       Петар смеется, торгуясь с бородатым продавцом, показывает на меня рукой, кричит, а потом снова смеется, пожимая руку торговцу с хитрыми бегающими глазами. Тот что-то говорит, улыбаясь сверкающей золотом улыбкой.       К тому моменту солнце уже в зените, и запах сушеного чеснока и паприки заставляют глотать слюнки от множества искушений. Мы заходим с квадратный дом высотой в два этажа — неприметный, бежевый, как и горы здесь, с плоской крышей. И оказываемся в плену новых запахов — кофе, мяса, благовоний. На окнах пестрая мозаика, она же на лампах, на полу, словно мандала в тибетском храме. Женщина в платке приносит обед — чорба из говядины, чевапчичи и плесковицы с гарниром из вареного картофеля, салат и лимонад с листиком мяты. Даже будучи голодной, поражаюсь размером порции. В ответ Петар рассказывает, как был в России, и ему в кафе принесли порцию шашлыка из четырех кусочков.       — Ты зачем мой шашлык скушал? — спросил он у официанта тогда.       Рассказчик из него потрясающий — артистичный, юморной, эмоциональный.       — Вы, русские, не умеете кушать с удовольствием. Что ты его режешь? Кусай, вкуснее же!       Он много и с удовольствием рассказывает о природе, о достопримечательностях, о традициях, о кланах, здесь живущих. Но из истории страниц не вычеркнешь, и уже менее охотно, Петар говорит о войне. Как среди ночи их разбудил сосед мусульманин по имени Ахмед и велел бежать, как уезжали из дома, будто воры, в пижамах, с тем, что успели схватить и взять собой, словно спасались от пожара. А утром мусульмане вышли на улицы резать христиан.       Рассказывает, как пошел в армию на следующий год, как служил снайпером и что видел. Как война вдруг закончилась и лицемерный запад предложил ему «билет в жизнь». Петар учился в Англии, получил диплом журналиста при ВВС, свободно говорит на четырех языках, многое повидал, но нигде не остался.       — Здесь — дом, — утверждает он.       Но дома ему не рады. Его присутствие в Боснии ограничено, и живет он в основном в Сербии и Черногории, работает переводчиком, сопровождающим, экскурсоводом, журналистом на фрилансе. В Боснии у него осталась дочь от первой жены, не пожелавшей разделить с ним изгнание, и родовая земля его клана, которой он не может распоряжаться, как не может и никто другой. Теперь это будет земля дочери, когда она вырастет.       — И брат же тут, — заключает он, взмахнув рукой. — Ахмет — старая проныра.       — Живой? — с облегчением переспрашиваю я.       — Живой, — кивает Петар. — Будут говорить мусульмане плохие, и православные плохие, и католики. Никому не верь. Есть люди, у кого Бог в душе, а есть те, у кого — совесть. Везде есть. А плохие — те, у кого ни того, ни другого. И пусть хоть лоб в молитве расшибут, не прибавится.       Я снова смотрю на моего провожатого — еще совсем не старый, крепкий, с умными глазами и почти совсем седой. И кажется мне, что я стала старше.       Мы многое увидели в этой стране — водопады, горы, тысячелетние оливковые рощи, православные церкви и мечети, крепости, замки той эпохи, когда нашей страны еще даже не было на картах, но Петар остался в списке удивительных впечатлений, что я храню в памяти о Боснии и Герцеговине.