Точка отсчёта

Вы с Люциусом встречались уже целый год. И ты будучи полукровкой и пуфендуйкой часто задумывалась, как так вышло что вы пара? Да вы встречались тайно, ведь Люциус не хотел что бы о вас знали. Но ты все чаще и чаще думала о будущем. Что будет дальше? Ведь он чистокровный и ему явно найдут невесту под стать, а что будет с тобой? Люциус говорил что любит, его слова на этот счет были редкими, но все же они звучали. Особенно он любил играться с твоими волосами пшеничного цвета. Сам Люциус был блондин его волосы были идеально холодного оттенка, а твои словно само солнце. И так ты была в глубоких размышлениях об этом всем. Идя по коридору на урок зельеварения ты заметила Люциуса и его друзей. Их компашка часто насмехалась над кем-то и издевалась. Ты надеялась прошмыгнуть мимо, ведь Люциус не любил когда ты попадаешь с ему на глаза при всех. Ты уже почти прошмыгнула мимо, когда услышала: — Эй, крошка, куда торопишься? — голос Розье прозвучал слишком близко. Ты замерла, сердце ухнуло в груди. Только не это. Медленно развернувшись, ты встретилась взглядом с ухмыляющимся Розье. Его друзья позади приглушённо засмеялись, а Люциус… Люциус всё так же стоял у стены, опустив глаза. — Что‑то не так? — спросила ты, стараясь, чтобы голос не дрожал. Пальцы сильнее сжали книги, костяшки побелели. — Знаешь, мне скучно, — протянул Розье и в мгновение оказался рядом. Его рука схватила твоё запястье, рывком прижав к стене. Холодный камень коснулся спины. Вторая ладонь легла на бедро, пальцы впились почти до синяков. Люциус, помоги, — мысленно взмолилась ты, бросая отчаянный взгляд в его сторону. Но он лишь отвернулся, будто происходящее его не касалось. — Отпусти, — пискнула ты, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Да ладно тебе, крошка, разве не хочешь развлечься? — его рука скользнула выше, к талии, пальцы больно сжали кожу. Слезы навернулись на глаза, одна скатилась по щеке. Ты снова посмотрела на Люциуса, в последний раз надеясь на чудо. — Люциус, пожалуйста, — голос сорвался на шёпот. Он обернулся. Лицо оставалось бесстрастным. — Знай своё место, грязнокровка, — бросил он и отвернулся окончательно. Словно получив пощёчину, ты рванулась вперёд, книги полетели на пол. Не разбирая дороги, ты бросилась прочь, слёзы застилали глаза, а в ушах звенело его последнее слово. В заброшенном женском туалете: В заброшенном женском туалете было тихо и пыльно — только редкие капли воды стучали о раковину, словно отсчитывая последние мгновения твоего спокойствия. Ты сидела на холодном каменном полу, обхватив колени, и горько плакала. Слезы катились по щекам, оставляя солёные дорожки, а плечи содрогались от беззвучных рыданий. Ты знала, что Люциус никогда не женится на тебе. Полукровка из Пуффендуя — не пара чистокровному аристократу. Но ты не думала, что расставание наступит так скоро… и будет таким жестоким. Тело ныло после случившегося в коридоре, голова шла кругом, а низ живота скрутило острой, колющей болью. Ты инстинктивно прижала ладонь к животу — едва заметному, ещё совсем незаметному для чужих глаз. — Нет, нет, нет… — шептала ты, словно в бреду, покачивая головой. Пальцы дрожали, когда ты осторожно погладила живот. — Пожалуйста, малыш… Всё будет хорошо, я обещаю… Но боль нарастала, становясь невыносимой — словно кто‑то вонзил нож и провернул его внутри. Дыхание сбилось, перед глазами замелькали тёмные пятна. Ты попыталась подняться, но ноги подкосились. — Только не сейчас… — выдохнула ты, хватаясь за край раковины. Но мир уже начал расплываться, звуки затихали, а сознание ускользало, растворяясь в холодной, беспросветной темноте. Последнее, что ты почувствовала, — это как сползаешь на пол, а вокруг остаётся лишь тишина заброшенного туалета и эхо собственных не высказанных слов. В это же время, на уроке зельеварения: Люциус сидел как на иголках. Мысль о том, что Розье осмелился так к тебе прикасаться, жгла изнутри, вызывая почти физическое желание вскочить, выбежать в коридор и набить ему морду. Люциус стискивал зубы, чувствуя, как желваки ходят ходуном под кожей. Он был ужасным собственником. И сейчас это чувство разгоралось с новой силой — болезненное, яростное, почти первобытное. Но он держался. Снова и снова напоминал себе: что подумают другие? Представь реакцию отца: «Связь с полукровкой из Пуффендуя? С пуффендуйкой? Ты опозоришь род!» Друзья тоже не поймут — кто‑то усмехнётся за спиной, кто‑то открыто осудит. Репутация, статус, традиции — всё это давило невидимой, но ощутимой тяжестью. Но бросать тебя не хотелось. Совсем не хотелось. Ты была такой живой, такой настоящей… Совсем не похожей на тех, к кому он привык. В мире Люциуса крутились женщины‑аристократки — безупречные, холодные, отстранённые. Они умели прятать чувства за маской благовоспитанности, улыбаться одними губами, говорить намёками. Их красота была выверенной, отточенной, лишённой искренности. А ты… Ты была другой. Совершенно другой. Смеялась громко, не стесняясь, злилась открыто, плакала без притворства. Когда волновалась, слегка хмурила брови — совсем чуть‑чуть, но он это замечал. В тебе не было ни капли фальши, ни единого жеста ради эффекта. Ты просто была — настоящая, тёплая, своя. Люциус сжал край парты так, что побелели костяшки. В голове снова всплыла картина: твои заплаканные глаза, умоляющий взгляд, дрожащие губы, когда ты в отчаянии позвала его по имени. «Почему я не вмешался?» — этот вопрос разъедал изнутри, словно кислота. Злость на Розье теперь смешивалась с презрением к самому себе. Он, привыкший доминировать и получать желаемое, струсил. Из‑за дурацких предрассудков, из‑за страха перед мнением окружающих. Профессор монотонно объяснял свойства волчьего аконита, ученики помешивали зелья в котлах, а Люциус всё сидел, глядя в одну точку. Урок шёл, секунда за секундой, а он всё отчётливее понимал: что‑то только что‑то необратимо сломалось. Но больше всего его волновало то, что он назвал её «грязнокровкой» при всех. Эти слова, брошенные холодно и безжалостно, теперь жгли его изнутри, словно раскалённое клеймо. Он будто сам поставил между ними непреодолимую стену, публично отрёкся от неё, чётко и ясно подчеркнув: «Ты не достойна меня и моего внимания». Люциус стиснул край парты так, что побелели костяшки пальцев. В памяти снова всплыл её взгляд — полный боли, недоверия и разбитой веры. Тот самый взгляд, который она бросила на него перед тем, как убежать. Мысли метались, сталкивались, путались, но одна билась особенно настойчиво, отдаваясь в висках глухим стуком: «Где она?» Прошло уже десять минут от урока, а она никогда не опаздывала. Ни разу за всё время их тайных встреч. Всегда приходила первой, садилась на своё место у окна, чуть заметно улыбалась ему — так, что внутри что‑то теплело. А сейчас её не было. И это отсутствие пугало его больше, чем он готов был признать. Он представил, как она сидит где‑то одна — в заброшенном классе, в пустом коридоре или в том старом туалете на третьем этаже, куда любила уходить, когда было грустно. Дрожит, обняв колени, пытается унять дрожь в руках, а слёзы катятся по щекам… Или, что ещё хуже, делает что‑то отчаянное — то, что он никогда себе не простит. Может, она решила уйти из Хогвартса? Или попытается стереть воспоминания о нём с помощью магии? Или… Люциус резко вдохнул, отгоняя страшные мысли. Нет. Он не допустит этого. Краем глаза он заметил, как Розье переглянулся с Ноттом и ухмыльнулся. От этой ухмылки внутри всё закипело. Как он смеет улыбаться после того, что сделал? Профессор всё ещё монотонно объяснял свойства волчьего аконита, ученики помешивали зелья в котлах, но Люциус уже не слышал и не видел ничего вокруг. Он отчётливо понимал: если не найдёт тебя сейчас, если не объяснится, не попросит прощения — он потеряет тебя навсегда. Пальцы непроизвольно сжались в кулак. Он должен тебя найти. Прямо сейчас. Объяснить, что те слова вырвались неосознанно, под давлением момента, что он не имел в виду ничего из того, что сказал. Что ты для него важнее репутации, важнее мнения отца, важнее всего остального. - «Я найду тебя» - твёрдо пообещал он про себя, поднимая глаза к двери класса. — «И я всё исправлю. Клянусь». — Профессор, можно выйти? — резко произнёс Люциус, поднимаясь из‑за парты. Слизнорт оторвал взгляд от котла с булькающим зельем, окинул его внимательным взглядом и кивнул: — Идите, Малфой. Только не задерживайтесь. В коридоре Люциус выскочил за дверь и бросился бежать. Коридоры Хогвартса сливались в тёмную полосу — каменные стены, портреты предков, чьи‑то удивлённые взгляды. Он почти не замечал ничего вокруг: ноги сами несли его к заброшенному туалету на третьем этаже. Почему именно туда? Он не мог объяснить. Просто чувствовал, что она там. С каждым шагом тревога нарастала, сжимала грудь, перехватывала дыхание. Поворот, ещё поворот… и вот впереди показалась толпа учеников у двери туалета. Сердце пропустило удар. Он протолкнулся сквозь собравшихся и схватил за рукав ближайшего парня — невысокого гриффиндорца с веснушками: — Что здесь случилось? — голос прозвучал жёстко, почти угрожающе. Парень вздрогнул, попятился, но Люциус держал крепко. — А… э… — пролепетал он, отводя взгляд. — Какая‑то пуффендуйка потеряла сознание в туалете. Все свободные профессора там с ней возятся. Её вот‑вот должны отнести в больничное крыло, — он кивнул в сторону двери. Сердце Люциуса упало в пятки. Ты. Его девочка. Его нежная девочка пострадала. В этот момент дверь туалета распахнулась. Из неё вышла мадам Помфри, а следом двое старшекурсников осторожно несли носилки. На них лежала ты — бледная, с заплаканным лицом и следами крови на одежде между ног. Люциус застыл на месте, словно поражённый заклятием. Кровь отхлынула от лица, в ушах застучало. Перед глазами снова всплыла сцена в коридоре: твои дрожащие губы, умоляющий взгляд, слёзы на щеках, когда ты в отчаянии позвала его по имени. А он… он отвернулся. Он сказал те ужасные слова. — Быстрее, в больничное крыло! — скомандовала Мадам Помфри. — И поаккуратнее. Профессора и старшекурсники двинулись мимо него. Люциус машинально сделал шаг в сторону, пропуская носилки. Он смотрел, как они проплывают мимо — медленно, невыносимо медленно. Ты выглядела такой хрупкой, такой беззащитной… и такой далёкой. «Это из‑за меня», — пронеслось в голове. Он резко развернулся и зашагал следом. Шаг, ещё шаг — сначала неуверенно, потом всё быстрее. — Постойте! — окликнул он, почти догоняя процессию. — Я… я пойду с вами. Мадам Помфри обернулась, строго взглянула на него, но, увидев выражение его лица, лишь кивнула: — Хорошо, Малфой. Поможете донести. Люциус пристроился рядом с носилками, осторожно взял одну сторону. Он не сводил с тебя глаз, ловил малейшее движение, дыхание. Его пальцы слегка дрожали. «Я рядом, — мысленно пообещал он. — Больше я тебя не брошу.» В больничном крыле Мадам Помфри суетливо хлопотала вокруг койки, на которой лежала ты. Её руки мелькали над тобой: она накладывала диагностические чары, капала какие‑то зелья между твоих бледных губ, накладывала охлаждающие компрессы на лоб. В воздухе витал терпкий аромат целебных трав и едва уловимый запах магии — след от лечебных заклинаний. Люциус стоял у изголовья кровати, не решаясь подойти ближе. Он смотрел лишь на тебя — на подрагивающие ресницы, на едва заметное движение грудной клетки при дыхании, на следы слёз, застывшие на щеках. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки: как он мог допустить, чтобы с тобой это случилось? Рядом с мадам Помфри стояла декан Пуффендуя — невысокая женщина с седыми волосами, собранными в аккуратный пучок. Её лицо было напряжено, глаза полны тревоги, а руки нервно теребили край мантии. — Девушка в ужасном состоянии, — серьёзно сказала мадам Помфри, отступая на шаг от кровати. Затем она повернулась к декану и понизила голос, но Люциус всё равно услышал: — Она беременна. Если бы её нашли позже… Боюсь, мы потеряли бы обоих. Ты медленно открыла глаза. Сознание возвращалось постепенно: сначала различаешь белый потолок больничного крыла, затем — запах зелий, потом — голоса. Ты слышала каждое слово, и оно било по нервам, словно молот. Беременна. Ты и так это знала, но услышать вслух было невыносимо. Молча ты приподнялась на локтях, опустив голову. Волосы упали вперёд, скрывая лицо. Ты знала, что будет дальше. Декан обязана спросить, кто отец ребёнка. Этот вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неизбежный. Декан Пуффендуя сделала шаг вперёд, её голос прозвучал мягко, но настойчиво: — Дорогая, нам нужно знать… Кто отец? Это важно для твоего благополучия и безопасности ребёнка. Ты сжала край одеяла, пальцы побелели. В горле встал ком. Ты не хотела втягивать Люциуса в это. Не хотела, чтобы его репутация, его будущее оказались под ударом из‑за тебя. Но и лгать не могла. Люциус сделал шаг вперёд. Он больше не мог молчать. — Это я, — произнёс он твёрдо, глядя декану прямо в глаза. — Я отец. Декан повернулась к нему, внимательно изучая его лицо. В её взгляде читалось удивление, но не осуждение. Мадам Помфри вздохнула и отошла к шкафу с зельями, давая вам пространство для разговора. Ты подняла глаза, впервые за долгое время посмотрев на Люциуса. В твоём взгляде смешались страх, надежда и недоверие. Он признал это. При всех. Люциус подошёл ближе, осторожно взял твою руку в свои ладони. Они были тёплыми, уверенными. — Я не брошу тебя, — сказал он тихо, но так, чтобы услышали все. — Ни тебя, ни нашего ребёнка. Я беру на себя ответственность. Декан Пуффендуя помолчала, затем кивнула: — Хорошо. Это многое меняет. Нам нужно обсудить дальнейшие шаги. Но сначала — отдых и восстановление. Мисс, вам нужно набраться сил. Мадам Помфри вернулась с чашкой тёплого зелья: — Выпейте это. Оно поможет успокоиться и восстановит магический резерв. Ты взяла чашку дрожащими руками. Люциус остался рядом, не отпуская твоей руки. Впервые за долгое время ты почувствовала, что не одна. Что кто‑то готов разделить с тобой эту ношу. Люциус не сводил глаз с твоего лица. Ты медленно сделала глоток зелья, которое дала мадам Помфри, и слегка расслабилась — тепло разливалось по телу, дрожь в руках утихала. Сейчас Люциуса волновала только ты — ни то, что говорили о нём, ни то, что подумают его родители, когда профессора сообщат им обо всём. Ни репутация рода Малфоев, ни вековые традиции чистокровных семей, ни насмешки друзей — ничто больше не имело значения. Он осторожно провёл ладонью по твоим волосам, убрал прядь со лба. Движение вышло непривычно нежным — таким он не был ни с кем и никогда прежде. — Всё будет хорошо, — тихо произнёс он, и в голосе звучала такая твёрдая уверенность, что ты почти поверила. — Я рядом. И я не уйду. Ты подняла глаза и впервые за долгое время посмотрела на него по‑настоящему — не с обидой, не с болью, а с робкой надеждой. В груди что‑то дрогнуло. Ты слегка кивнула, и на губах мелькнула тень улыбки. Декан Пуффендуя наблюдала за вами с едва заметной улыбкой. Она переглянулась с мадам Помфри и тихо сказала: — Думаю, им нужно время побыть вдвоём. Мадам Помфри кивнула: — Да, пусть отдохнёт. Я зайду через час, проверю состояние. Они отошли в дальний конец больничного крыла, оставив вас наедине. Люциус придвинул стул ближе к кровати и сел, не отпуская твоей руки. — Я был глупцом, — признался он, глядя прямо в глаза. — Позволил страху и предрассудкам встать между нами. Позволил словам, которые не имел в виду, ранить тебя. Прости меня. Ты хотела что‑то сказать, но он мягко остановил тебя: — Позволь мне договорить. Я больше не буду прятаться. Не буду оглядываться на то, что скажут другие. Ты и наш ребёнок — вот что теперь главное. И я сделаю всё, чтобы вы были в безопасности, чтобы вы были счастливы. В его глазах больше не было высокомерия или холодной отстранённости. Только искренность, решимость и… любовь. Настоящая, неподдельная. Ты сжала его руку в ответ. Впервые за долгое время ты почувствовала, что не одна. Что рядом есть кто‑то, кто готов разделить с тобой всё — страхи, трудности, ответственность… и радость будущего. — Спасибо, — прошептала ты. — За то, что ты здесь. За то, что наконец выбрал нас. Люциус улыбнулся — по‑настоящему, открыто, без маски. Он наклонился и осторожно коснулся губами твоего лба. — Я выбрал вас с того самого момента, как впервые увидел. Просто был слишком слеп, чтобы это признать. Где‑то в глубине души он понимал: впереди их ждут разговоры с родителями, осуждение, возможно — разрыв с привычным миром. Но сейчас это не пугало. Впервые в жизни он чувствовал себя по‑настоящему свободным. И счастливым.