Часть 1

Как-то мне попалась в библиотеке книга с долгим рассуждением на латыни, какой путь избрать достойнее: монашеский или рыцарский. Спустя несколько страниц автор пришёл к мысли, что обе эти дороги могут привести как к добродетели, так и к бесчестью, и выбор надо совершать согласно склонностям. Трактат этот не предназначался для моих глаз, но, думаю, и для братьев был совершенно бесполезен: разве что поупражнять свой ум лишним переводом. И без всяких рассуждений ясно, что выбора нет: старший брат наследует поместье, а младшему ничего не остаётся, как идти в постриг и отмаливать род. Если повезёт, в епископы вылезет, да только природная склонность и добродетель тут ни при чём, все знают, что такие должности покупаются. Тут пока у нашего младшего — Шарля — мало шансов, только одна надежда, да и та не на Поля, а на меня. На меня вообще все возлагают надежды, потому что я девочка. Будущая принцесса. То есть, это когда я была маленькая, я думала, что непременно выйду замуж за принца и этим осчастливлю всю семью, начиная от батюшки с матушкой, заканчивая Полем, Шарлем и Крис. Крис тоже девочка, только с раннего детства между нами была заметна разница. Не внешняя, хотя и тут мы не схожи, а в происхождении. Крис от другого брака родилась, мать её из простых дворян. Так что и с королевским домом Крис нипочём не породнится. Я — другое дело. У моей матушки в роду и герцоги, и принцы, и чуть ли не римские императоры, и если не досталось ей знатного жениха, так только потому, что она была шестой дочерью в семье. Но уж меня-то непременно ждёт жизнь при дворе. Только надо правильно выйти замуж. Потом-то я поняла, что для того, чтобы осуществить задуманное, придётся очень постараться. И не мне одной. В основном даже не мне. То есть, конечно, я тоже старалась: учила ноты и расположение клавиш на клавикордах, по часу в день пела и играла, и со временем мне даже стало нравиться, хотя голос у меня так себе, слабенький. Еле слышен за музыкой. Крис любила меня подразнить и перепеть песню, которую я изучала на уроке, звонко, громко. Даже в ноты иногда попадала. Хотя попробовала бы она повторить это в корсете, в котором едва удаётся дышать. Танцы были особенной мукой. Или особенной скукой. Ходи по строго вычерченной траектории и не забывай, что между бедром и ладонью должна помещаться ещё одна ладонь, и держать руку следует непременно под тридцатью градусами к полу. Такое ощущение, что бассе придумал автор трактатов по геометрии. Чаще всего я танцевала с воображаемым партнёром, но иногда моему учителю удавалось отловить Поля, и урок превращался в кошмар. Поль смотрел на меня с ненавистью, так и норовил наступить на край платья, и стоило учителю отвернуться, щипал за руки. Это совсем не походило на те танцы, которые я иногда видела во дворе замка: слуги, оруженосцы и бедные родственники отца вместе кружились в хороводе, весело притопывая и похлопывая себя по коленям. Счастливица Крис тоже танцевала с ними, стуча деревянными подошвами, и я из окна наблюдала, как мелькают в общей сутолоке вплетённые в её волосы разноцветные ленты. Вздыхала, прикрывала ставни и шла учить латынь. Или как пользоваться фруктовой вилкой. Как сесть, как встать, что сказать. Для всего при дворе существует особенный порядок, и я должна была знать его в совершенстве. Моё обучение началось едва ли не с рождения, во всяком случае я ничего не помню о времени, когда мне не приходилось учить уроков. Даже когда все перья были для меня слишком велики и ни один напёрсток не хотел держаться на пальце, меня уже принуждали вырабатывать аристократический почерк и вышивать жемчугом. Только всего этого было недостаточно. Довольно рано я поняла, что мы небогаты. Конечно, из деревни присылали достаточно курятины, свинины, сливок и яиц, крестьянские девушки приходили к нам натереть полы перед Пасхой и посыпали полы душистым сеном к Троициному дню, но свечи выдавались мне под счёт: своей пасеки у нас не было. Ежегодные поездки на турниры тем более были отцу не по карману, но отказаться от них он не смел: поэтому эти выезды совершались раз в два года. Нанять мастериц тоже было слишком дорого. Поэтому матушка лично, с помощью Крис и старой служанки, которую она привезла ещё из родительского дома, шили мне приданое. Как бы я хотела работать вместе с ними! Но матушка говорила, что не может допустить, чтобы мои пальцы загрубели от ниток, что придворной даме надлежит разве что вышить кошелёк для своего возлюбленного мужа или, может быть, вышить шёлком анаграмму в уголке платка. Поэтому я каждый день вышивала только свой урок жемчугом и шёлком. На следующий день моя работа распускалась: и жемчуг, и шёлк стоили немало. Я едва не плакала — плакать мне тоже не полагалось, слёзы портят цвет лица — а Крис шипела, что я развлекаюсь в то время, как все трудятся. Мы никогда не были подругами. Крис ненавидела меня потому, что во время выездов в столицу ей приходилось выполнять роль нашей с матушкой горничной: крестьянские девки были слишком глупы и неповоротливы, чтобы с ними можно показаться в обществе. У меня не было поводов ненавидеть Крис, но я отчаянно ей завидовала. Тому, что ей не обязательно надевать три слоя юбок в жару, что свой корсет — кожаный, а не костяной, как мой, — она надевает исключительно в церковь, что она может бегать, громко смеяться, откусывать большие куски от хлеба. И за эти провинности никто не поставит её в угол на колени, читать пятьдесят «Аве Марий» и сто «Патер Ностра». А как я завидовала ярким лентам, которые она вплетала в косы… Одну из них, голубую, я даже украла и спрятала у себя на счастье. Я носила её на груди, а не в волосах: мне всегда делали высокую, взрослую причёску, даже если мы не ждали никаких гостей, чтобы я приучалась «держать голову». Когда мне исполнилось двенадцать, родители начали вывозить меня на смотрины, и тут мне открылась ещё одна истина. Я не только небогата, но и некрасива. Мне не разрешалось выходить на солнце, чтобы лицо оставалось белым. Я ходила маленькими шажочками и в узкой обуви, чтобы не «растоптать ступню», но выпирающие у основания больших пальцев бугры размером с крупную сливу портили вид. Корсет мне затягивали туго, а на бёдрах, под юбками я носила маленькие подушечки, должные придать этой части моего тела приятную пышность. Но когда мы с Крис вместе выезжали за пределы замка, мужские взгляды останавливались на её курносой физиономии и спускались ниже, к вырезу. А мои тщательно отбелённые лицо и шея не вызывали ни у кого интереса, пока я не сообщала, что моя матушка урождённая герцогиня де Линь. Я вела светские беседы, а Крис носила за мной веер. Но раз за разом я возвращалась со смотрин, не получив предложения. Матушка негодовала. Достала специальную настойку — закапывать в глаза перед приёмами, чтобы ярче блестели. А однажды надавала Крис пощёчин за то, что она строит глазки женихам из-за моего плеча. Только бестолку. Как пошутил после очередной неудачи мой старший братец, Поль, если и найдётся принц, который захочет взять меня в жёны, то разве что слепой. Отец отвесил Полю подзатыльник, Шарль хихикнул, Крис опустила глаза, пряча улыбку, а матушка запомнила слова Поля и стала, надо же, искать для меня слепого принца. Заперлась в кабинете, всё писала своим круглым с завитушками почерком письма к родственникам и знакомым, имевшим связи при дворе Короля или вдовствующей королевы. У матушки было пять старших сестёр, составивших куда лучшие партии, чем она сама, а уж всяких кузенов, кузин и племянников, сделавших карьеру при дворе, великое множество. Что не неделя наш управляющий Жан отправлял своих сыновей то в Лион, то в Латур, то в Парм, и они увозили с собой плотные конверты, запечатанные красным сургучом, и строгий наказ доставить их адресатам. По их возвращению матушка обычно бывала особенно хмурой, но однажды Жан передал ей конверт с ответом, который её порадовал. Матушка сказала: «Наконец-то!» и «Ты этого достойна!» и «иди в часовню и прочти пятьдесят Аве Марий в благодарность». А мне… Мне стало страшно, пусть я и ждала этого дня всю жизнь. Мои губы шептали привычную латынь, а сердце молило о пощаде. Потом матушка объяснила мне, что добр будет мой супруг или жесток, не имеет особого значения. Что мы будем спать в разных спальнях, а после того, как я подарю ему сына, даже в разных замках. Что меня должно волновать только то, что он знатен и абсолютно слеп, так что, когда нынешний король, да продлит Господь его годы, сойдёт в могилу, мои сыновья будут одними из первых в очереди на трон. В те поры батюшка прихворнул, и матушка не могла его оставить. Но нас с Крис стали без промедления собирать в дорогу. Это даже к лучшему, говорила матушка, пусть с будущим супругом меня познакомит тётя, и она же будет моей посажённой матерью, когда придёт время идти под венец. Путь оказался неблизким, и после долгого дня, проведённого в тряской карете, мы остановились в таверне, что стояла на перекрестье ста дорог. Это так только говорилось, что дорог сто, на самом-то деле их было всего семь, просто на каждой путников ждали свои развилки. Меня как всегда заперли в комнате наверху, а Крис, как всегда притворившаяся моей служанкой, и Поль, сопровождавший нас в качестве охраны, весело проводили время в общем зале, пока я сидела на сундуках с приданым. Когда Крис наконец поднялась с подносом с вином, маринованными яйцами и булкой, у меня в голове родился хитроумный замысел, который должен был спасти меня от нежеланного брака. Да, пусть до этого момента я только и делала, что готовилась к нему, сейчас, когда мечты и разговоры были готовы стать явью, меня обуял страх. Я заговорила с Крис ласково, подвинула ей свой бокал и она довольно быстро размякла и призналась, что всё бы отдала, чтобы оказаться на моём месте. Этого-то мне и было надо. Тётя, которая должна была сопровождать нас ко двору, никогда не видела ни её, ни меня. Я быстро и без труда переоделась в служанку. Правда, в башмаки Крис нам пришлось напихать сена, чтобы они не слишком болтались на моих маленьких ножках. Преобразить Крис оказалось сложнее. Корсет не желал сходиться на её широкой талии, но в платье она всё-таки влезла. И смотрелась она в нём, куда привлекательнее, чем я сама. Из её пышных волос я соорудила высокую причёску. Сложнее всего оказалось втолкнуть её ноги в мои дорожные сапожки. Мы справились с этим и Крис вмиг охромела: впрочем, ради счастья стать принцессой она была готова вытерпеть и это неудобство. Довершила наряд густая дорожная вуаль. Утром мы отправились в путь обменявшись ролями, но уже к обеду, когда братец очухался после ночной попойки, наш маскарад был разоблачён. И когда мы подъезжали к Латуру, Поль, гарцуя вровень с каретой, уже пересказывал нашу проделку кучеру в качестве анекдота. Дальше события развивались слишком быстро. Тётя оказалась ничуть не похожа на матушку, а что касается жениха он подтвердил все мои худшие опасения. Мой принц был не только слеп, но и стар. И когда в день первого знакомства он нашёптывал мне любезности, я заметила, что изо рта у него дурно пахнет. Однако я ему понравилась. И мой слабый певческий голосок, и то, как я играла на клавикордах, и то, что моя матушка происходила из древнего рода де Линей, а батюшка проявил себя как славный слуга короны во время последней войны. А когда мой принц прикладывался губами к моей затянутой в шёлковую перчатку ладони, он, хищно пошевелив ноздрями своего мясистого, в сизых прожилках носа, сообщил, что я ароматный цветок, и что он будет счастлив коснуться моей руки без этой тканной преграды. Меня передёрнуло, но принц не увидел появившегося на моём лице испуганного выражения. И на Крис, строившую лукавые гримаски, он не обратил не малейшего внимания. Свадьба прошла как в тумане. Я даже не помню вопроса священника, только собственное «да». На торжественном ужине я почти ничего не ела и не пила. Что объяснялось, впрочем, не только волнением, но и слишком туго затянутой шнуровкой на корсете. В спальне Крис расплела мне волосы, помогла избавиться от самых громоздких частей наряда, и я отправила её прочь, а сама осталась дожидаться своего принца. Он пришёл без поводыря, и я попросила взглянуть на его спальню. А потом выпить немного вина перед тем, как исполнить супружеский долг. Могут ли у новобрачной быть маленькие прихоти? Мой принц был так добр, что позволил мне их. А потом… Снова опускается туман. Я помню — или хочу помнить? — только собственную покорность, своё «нет», прозвучавшее куда тише, чем «да» перед алтарём, и хрип моего супруга. Его удивлённый невидящий взгляд, направленный в потолок. Что было между — я постараюсь забыть. Я и сама не могу поверить в то, что произошло. Мой принц лежит на спине, выпучив глаза и открыв рот, его губы посинели, и сам он не дышит, а на шее у него затянута голубая лента. Мне остаётся только вернуться в свою спальню и довершить консумацию. Проснусь уже вдовой, и это меня ничуть не расстраивает. Принц был стар, слеп, болен, и я избавила от ненужных страданий не только себя, но и его тоже. Немного жаль лишь бедняжку Крис. Благодаря болтливости Поля дворня и придворные уже успели обсудить её нелепую попытку выдать себя за сводную сестру. Так что никто не усомнится в том, что эта девица совершила ещё одну глупость: из зависти удавила новоиспечённого зятя своей же лентой. Кто-нибудь даже посочувствует бедняжке — ведь ей, рождённой от того же отца, всю жизнь приходилось быть чуть ли не служанкой при младшей сестре. Что ж, я сама посочувствую и даже закажу за её упокой свечу весом в полпуда, в знак того, что не держу на неё зла. Теперь я смогу себе это позволить.