Арка 1. Глава 1

Утренний лес, окружавший Шармбатон, никогда не встречал новый день одинаково. Иногда он просыпался раньше солнца и долго переговаривался шелестом миллионов листьев, словно обсуждая что-то, известное лишь вековым букам и серебристым елям, поднимавшимся по склонам Альп. В другие дни над землёй лежал молочный туман, медленно перетекавший между стволами, и тогда казалось, будто сами горы не спешат выпускать академию из объятий ночи. Сегодня лес проснулся ясным. Первые лучи солнца уже коснулись верхушек деревьев, и роса вспыхивала на густой траве крошечными искрами. Прохладный ветер осторожно перебирал ветви, не нарушая утренней тишины. Из глубины доносился ровный шум горного ручья, бегущего между камнями. Воздух пах влажной землёй, молодой хвоей и полевыми цветами. Здесь Катаржине всегда казалось, что природа не молчит, а отвечает тем, кто приходит без желания её покорить. Поэтому она возвращалась сюда чаще, чем в шумные сады академии, где даже красота фонтанов и белого камня не могла заменить ей настоящего лесного простора. Из распахнутых дверей конюшни неторопливо вышла светло-гнедая кобыла и сразу ткнулась мордой в плечо Катаржины, будто прекрасно знала, что сейчас снова получит угощение. Девушка тихо рассмеялась, сняла с руки тонкую кожаную перчатку и провела ладонью по тёплой шее лошади, чувствуя под пальцами мягкую шерсть и размеренное движение мышц. Рядом с массивной кобылой Катаржина казалась почти невесомой: невысокая, хрупкая, ещё разгорячённая после тренировки. Длинные светло-русые волосы, собранные в свободную косу, успели растрепаться, и несколько тонких прядей прилипли к раскрасневшимся щекам. Светло-голубая рубашка с закатанными до локтей рукавами и бежево-серые брюки для верховой езды были испачканы пылью сильнее, чем ей хотелось бы, но сейчас это её не занимало. Кобыла настойчиво обнюхала карманы куртки, не оставляя сомнений в цели своего приветствия. Катаржина покачала головой, достала из сумки заранее приготовленное зелёное яблоко и протянула его любимице. Та удовлетворённо фыркнула, осторожно подхватила угощение мягкими губами и с аппетитом захрустела. Катаржина улыбнулась шире: этот маленький утренний ритуал каждый раз доставлял удовольствие им обеим. — Ты её окончательно избаловала, — с добродушной укоризной произнёс месье Дюмон, выходя из конюшни и вытирая руки о плотный льняной фартук. Его густые седые волосы были собраны в короткий хвост, а загорелое лицо избороздили морщины, появившиеся не столько от возраста, сколько от постоянной работы под открытым небом. Больше двадцати лет он руководил конюшнями Шармбатона, знал характер каждой лошади и по одному взгляду определял, кто из студентов снова принёс в карманах запрещённое угощение. — Ещё немного, и она начнёт требовать яблоко раньше, чем ты успеешь с ней поздороваться, — добавил он, останавливаясь рядом. Катаржина виновато улыбнулась, хотя озорство в её глазах сразу выдало отсутствие какого-либо раскаяния. — Не начнёт, — возразила она, почесав кобылу между ушами. — Она слишком воспитанная для этого и просто знает, что я всё равно принесу ей яблоко. Кобыла повернула к ней голову, словно подтверждая эту версию, и продолжила неторопливо пережёвывать угощение. Дюмон тихо усмехнулся и покачал головой, потому что слышал подобные оправдания уже не первый раз. Несколько секунд они молча наблюдали, как лошадь доедает своё лакомство, а затем Дюмон неожиданно произнёс уже совсем другим голосом, в котором привычная шутливость уступила место искреннему уважению: — Второе место на европейском турнире — это всё равно большое достижение, Катаржина. Не позволяй себе забывать об этом только потому, что первое оказалось совсем рядом. Девушка не ответила сразу. Она лишь медленно провела ладонью по длинной гриве кобылы, наблюдая, как солнечный свет постепенно скользит по её густым волосам, превращая отдельные пряди почти в расплавленное золото. Где-то совсем рядом защебетала птица, из леса потянуло свежестью влажной хвои, а ветер осторожно качнул верхушки высоких сосен, словно природа решила вмешаться в затянувшуюся паузу раньше неё самой. Катаржина прекрасно помнила тот маршрут: последний барьер, последний поворот и несколько секунд, которых не хватило до победы. Она давно перестала злиться на себя, но ощущение незавершённости всё ещё оставалось где-то глубоко внутри, будто сама история не успела закончиться так, как ей хотелось. — Я знаю, — тихо сказала она наконец, не убирая ладони с гривы. — Просто пока не всегда умею смотреть на это так же. Месье Дюмон внимательно посмотрел на неё, но продолжать не стал. Он слишком давно работал с молодыми спортсменами, чтобы не понимать: иногда человеку требуется не новое объяснение, а время, чтобы принять уже известную правду. Вместо ответа он коротко коснулся её плеча, пожелал хорошего дня и вернулся в конюшню. Внутри звякнула металлическая задвижка, одна из лошадей нетерпеливо ударила копытом по полу, и через несколько мгновений привычные звуки работы снова заполнили пространство. Катаржина осталась возле загона, медленно проводя пальцами по перчатке, которую всё ещё держала в руке. Слова Дюмона не обидели её и не открыли ничего нового, но именно поэтому от них оказалось труднее отмахнуться. Она знала, что второе место не было поражением. Знала и всё равно продолжала мысленно возвращаться к последнему барьеру, словно где-то существовал способ перепройти тот маршрут правильно. Утренний ветер качнул пряди у её лица, и Катаржина наконец убрала перчатку в карман. Катаржина дождалась, пока кобыла отойдёт к просторному загону и присоединится к остальным лошадям. Несколько мгновений она наблюдала, как та лениво отмахивается хвостом от насекомых и опускает голову к траве, будто утренний разговор с Дюмоном не оставил после себя ничего важного. Затем Катаржина повернула к узкой тропе, уходившей от конюшен в глубину леса. Дорога плавно спускалась между соснами и молодыми буками, становясь влажнее по мере приближения к воде. Здесь редко встречались другие студенты: большинство предпочитало ухоженные сады академии, библиотечные галереи или тренировочные залы. Катаржина же возвращалась к ручью всякий раз, когда мысли становились слишком настойчивыми. Это место не требовало от неё ни правильного ответа, ни немедленного решения. Под ногами тихо ломались сухие веточки, воздух холодил разгорячённое после тренировки лицо, а шум воды постепенно заглушал воспоминание о последнем барьере. К тому времени, когда впереди показался ручей, дыхание у неё снова стало ровным. У ручья Катаржина присела на гладкий камень, сняла вторую перчатку и опустила пальцы в прозрачный поток. Ледяная вода мгновенно обожгла разгорячённую кожу, заставив её резко втянуть воздух, но руку она не убрала. Течение огибало пальцы, скользило по ладони и уходило дальше между тёмными камнями, покрытыми влажным мхом. Катаржина прикрыла глаза и глубоко вдохнула прохладный воздух. Постепенно отдельные звуки перестали спорить друг с другом: шум воды соединился с шелестом листвы, далёким стуком дятла и движением ветра в кронах. Напряжение, оставшееся после разговора с Дюмоном, медленно ослабло в плечах. Здесь ей никогда не приходилось заставлять себя успокаиваться или искать подходящие слова для собственного состояния. Достаточно было сидеть у воды, чувствовать холод в пальцах и слушать, как лес продолжает жить независимо от её побед, ошибок и решений. Катаржина не задавалась вопросом, почему рядом с природой ей легче дышать. Это ощущение сопровождало её столько лет, что давно стало таким же привычным, как движение собственного тела. Через несколько минут Катаржина вынула руку из воды, вытерла пальцы о сухую сторону перчатки и поднялась с камня. Вместо того чтобы возвращаться к конюшням, она пошла вдоль ручья, который постепенно выводил лесную тропу к территории академии. В этой части садов строгая геометрия французского парка неожиданно уступала почти дикому ландшафту. Дорожка петляла между молодыми берёзами, старыми липами и невысокими скалами, по которым стекали тонкие серебристые струи. Вода собиралась в прозрачных прудах, проходила под белыми мостиками и вновь появлялась среди высокой травы, словно сама выбирала путь. Здесь не было ровно подстриженных кустов, симметричных клумб и аллей, рассчитанных на взгляды гостей. Катаржина знала, что мадам Максим намеренно оставила эту часть территории почти нетронутой, когда парк академии расширяли несколько лет назад. «Красота не всегда рождается из порядка», — сказала директриса во время одной из прогулок с их курсом. Большинство учеников тогда лишь вежливо согласились, а Катаржина почему-то запомнила эту фразу дословно. Возможно, ей просто нравились места, где никто заранее не решал, какую форму должна принять каждая ветвь, тропинка или струя воды. Катаржина шла вдоль воды, задевая кончиками пальцев высокую траву, пока не заметила у кромки ручья несколько голубых колокольчиков. Большая часть цветов тянулась к солнцу, однако два стебля оказались надломлены вчерашним ветром и лежали на влажной земле. Она остановилась почти автоматически и присела рядом, осторожно расправляя примятые листья. Один из стеблей ещё держался на тонких волокнах, но под тяжестью цветков сгибался всё ниже. Катаржина достала из кармана узкую льняную ленту, которой обычно перехватывала волосы во время тренировок, и оторвала от неё короткую полоску. Придержав надломленное место пальцами, она осторожно привязала стебель к соседнему гибкому побегу. Узел получился свободным, чтобы не передавить растение, но достаточно крепким, чтобы удержать его вертикально. Она проверила, не тянет ли лента тонкие листья, и только после этого убрала руки. Голубые чашечки слегка качнулись над водой, вновь оказавшись на одном уровне с остальными цветами. Лента не гарантировала, что стебель восстановится, однако пройти мимо и оставить его лежать в воде Катаржина всё равно не смогла бы. Несколько месяцев назад по той же причине в их спальне появился раненый сипух, найденный у края тренировочной площадки. Девушки две недели прятали его в корзине возле окна, пока профессор Бомон с удивительной последовательностью делал вид, что не замечает ни перьев на полу, ни ночного шороха. Ещё раньше Катаржина несколько часов искала в горах логово лисицы, чтобы вернуть туда отбившегося детёныша. Ноэми после этого заявила, что однажды они обязательно обнаружат в ванной молодого дракона, которого Катаржина принесёт под предлогом временной помощи. Тогда все трое долго смеялись, хотя сама Катаржина понимала, что в шутке было не так много преувеличения. Размер, опасность и неудобство редко имели для неё значение, когда перед ней оказывалось живое существо, неспособное помочь себе самостоятельно. Она предпочитала сначала действовать, а уже потом думать, насколько разумно поступила. В остальных частях своей жизни Катаржина почти никогда не позволяла себе такой последовательности. Когда Катаржина подняла с земли обломанный лист, тот смялся между пальцами и выпустил горьковатый зелёный запах. В нём не было ничего необычного, но на мгновение он смешался с ароматом влажной травы и полевых цветов именно так, как бывало во время летних прогулок с матерью. В детстве они часто уходили далеко за город ранним утром, пока жара ещё не успевала подняться над землёй. Мать несла небольшую плетёную корзину, а Катаржина собирала всё подряд и каждый раз спрашивала, как называется очередной цветок, трава или дерево. Она отвечала терпеливо, словно действительно верила, что однажды дочери пригодится знание каждого растения, встреченного на дороге. Самые редкие названия Катаржина помнила до сих пор, а вот голос матери с каждым годом становился в памяти всё менее отчётливым. Сначала исчезли отдельные интонации, затем привычный смех и то особенное звучание, с которым она произносила имя дочери. Иногда Катаржина пыталась восстановить их намеренно, но чем сильнее старалась, тем быстрее воспоминание распадалось. Только запах духов сохранился почти без изменений — лёгкий, цветочный, с горькой нотой полыни. Порой он неожиданно возникал среди совершенно других ароматов, и тогда расстояние между прошлым и настоящим сокращалось настолько резко, что становилось трудно вдохнуть. Катаржина невольно представила, как через несколько дней вернулась бы домой, положила на кухонный стол серебряную медаль и начала рассказывать обо всём сразу. О последней тренировке, о разговоре с месье Дюмоном, о Ноэми и Ламие, о выпускном бале и о платье, которое до сих пор не решалась никому показать. Наверное, она перескакивала бы с одной темы на другую, забывала важные подробности и возвращалась к ним посреди следующей истории. Мать слушала бы внимательно, продолжая заниматься своими делами, но время от времени поднимала бы взгляд, чтобы задать короткий вопрос или улыбнуться. Она обязательно взяла бы медаль в руки, провела пальцем по её краю и спросила не о том, почему Катаржина не заняла первое место, а о том, довольна ли она собой. Этот вопрос оказался бы сложнее любого другого. Катаржина, скорее всего, попыталась бы ответить уклончиво, а мать не стала бы требовать немедленной честности. Она сказала бы что-нибудь простое, не похожее на совет, и оставила бы дочери возможность самой понять смысл позднее. Именно такие слова Катаржина помнила дольше всего, хотя теперь уже не могла отделить настоящие воспоминания от разговоров, которые продолжала придумывать за них обеих. Воображаемый ответ матери прозвучал в памяти почти отчётливо, и от этого в горле болезненно сжалось. Катаржина опустила ладонь на влажную землю, ощущая под пальцами холод, мелкие камни и тонкие корни травы. Несколько секунд она смотрела на голубые колокольчики, но уже не различала отдельных цветов. Подобные разговоры всегда начинались легко, а заканчивались одним и тем же осознанием: ни один придуманный голос не мог вернуть ей настоящего. Она медленно выдохнула, убрала с пальцев прилипшую землю и заставила взгляд снова сосредоточиться на ручье. Вода продолжала скользить между камнями, не задерживаясь ни возле надломленных стеблей, ни возле отражений облаков. Катаржина поправила узел на льняной ленте, хотя тот и без того держался крепко. Этот лишний жест помог ей вернуть рукам привычную точность, а мыслям — безопасное расстояние. Когда неподалёку раздался знакомый звонкий смех, она уже успела выпрямиться и стереть с лица большую часть того, что не хотела объяснять. Через несколько секунд из-за поворота тропинки показались Ноэми и Ламия, и Катаржина узнала их ещё до того, как смогла отчётливо разглядеть лица. Ноэми шла быстро, почти вприпрыжку, одновременно что-то рассказывая, размахивая руками и то и дело сбиваясь с тропы на высокую траву. Солнечный свет цеплялся за её рыжие волосы, свободно рассыпавшиеся по плечам, а сама она выглядела так, будто даже поиски пропавшей подруги успела превратить в маленькое приключение. Ламия двигалась рядом более уверенным шагом, но спокойной её назвать было невозможно. Одной рукой она придерживала сумку, другой широко жестикулировала, доказывая Ноэми что-то с таким выражением, словно от исхода их спора зависела по меньшей мере репутация всей академии. Её густые тёмные волосы были собраны в длинную косу, которая покачивалась за спиной при каждом резком движении. Мягкие округлые черты лица делали Ламию внешне добродушнее, чем она бывала в разговоре, особенно когда замечала чужую нелепость и не собиралась оставлять её без комментария. Ноэми несколько раз пыталась перебить её, однако каждый раз начинала смеяться раньше, чем успевала возразить. Их голоса нарушили уединение ручья, но Катаржина неожиданно почувствовала не раздражение, а облегчение. Тишина успела сделать своё, и теперь появление подруг не казалось вторжением. Их форма почти совпадала с той, что носила Катаржина: светло-голубые рубашки, жилеты цвета шампанского с серебряной вышивкой герба академии, серо-голубые юбки до середины икры и тонкие кожаные ремни с небольшой серебряной пряжкой. Только каждая из них неизбежно превращала строгую форму в отражение собственного характера. Ноэми уже успела закатать рукава и расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки, будто официальные правила существовали исключительно для других людей. Ламия носила форму значительно аккуратнее: ремень сидел ровно, коса оставалась тугой, а на юбке не было ни одной заметной складки, однако эта внешняя собранность особенно ярко контрастировала с выразительной мимикой, широкими жестами и манерой говорить так, чтобы её слышали не только ближайшие собеседники. — Вот ты где! — выдохнула Ноэми, едва заметив Катаржину, и сразу ускорила шаг. Не добежав нескольких метров, она остановилась, упёрлась ладонями в бока и оглядела подругу с головы до ног, проверяя, не произошло ли с ней чего-нибудь за время отсутствия. — Мы уже начали обсуждать, стоит ли отправлять поисковый патруль в лес или ты просто решила окончательно переселиться к своим лошадям. — Патруль был моей второй версией, — заявила Ламия, подходя следом. Она поправила ремень сумки и посмотрела на Катаржину с преувеличенно строгим выражением. — Первая звучала интереснее: «Выпускница Шармбатона предпочла общество лошадей результатам экзаменов и бесследно исчезла за три дня до бала». На мой взгляд, прекрасный заголовок, хотя Ноэми почему-то назвала его бездушным. — Потому что нормальные люди сначала находят подругу, а уже потом пишут о её таинственном исчезновении, — возразила Ноэми, однако облегчение уже заметно смягчило её лицо. — Именно поэтому ты будешь лечить животных, а я — задавать неприятные вопросы, — отозвалась Ламия и наклонилась к привязанному стеблю, сразу заметив работу Катаржины. — Впрочем, судя по всему, никто не исчезал. Ты просто снова остановилась спасать всё живое, что встретилось по дороге. Катаржина хотела ответить шуткой, но Ноэми уже заметила влажную землю на её пальцах и то, как старательно она избегает смотреть подругам в глаза. Весёлое выражение на лице девушки постепенно сменилось вниманием. — Ты снова о маме думала? — спросила она тише и, не дожидаясь объяснений, осторожно переплела пальцы с пальцами Катаржины. Катаржина не ответила сразу. Она опустила взгляд на соединённые руки и едва заметно кивнула. Ноэми не стала произносить ни одной из фраз, которые обычно говорят человеку после упоминания умершего близкого. Она лишь коротко сжала её ладонь, давая понять, что услышала и не требует продолжения. Ламия тоже не пошутила, хотя несколькими мгновениями раньше явно была готова превратить поиски Катаржины в целую газетную хронику. Вода бежала по камням, колокольчики покачивались возле берега, и подруги позволили этой короткой тишине закончиться самой. — В следующий раз хотя бы оставь сообщение, — сказала Ноэми, отпуская её руку. Упрёк прозвучал мягко, но Катаржина заметила, как подруга всё ещё изучает её лицо, словно проверяет, действительно ли можно перестать волноваться. — Я не прошу подробного маршрута и трёх свидетелей. Достаточно написать, что ты ушла к конюшням и вернёшься позже. — Она не к конюшням уходила, — заметила Ламия, подняв с земли тонкую веточку и проведя ею по верхушкам травы. — К лошадям Катаржина приходит, когда хочет побыть с ними. Сегодня ей хотелось, чтобы рядом вообще никого не было. — Мне нужна была тишина, — сказала Катаржина. — Не потому, что случилось что-то новое. Просто в последнее время даже здесь её стало слишком мало. Ноэми чуть нахмурилась, однако спорить не стала. — Хорошо, только не заставляй нас выбирать между поисковым патрулём и газетным некрологом, — попросила она, бросив быстрый взгляд на Ламию. — Некролог был бы значительно серьёзнее моего заголовка, — возразила та, но её голос уже снова звучал легче. Катаржина улыбнулась, и подруги без дополнительных вопросов приняли эту улыбку как границу, за которую сегодня заходить не следовало. — Кстати, о том, ради чего мы вообще пошли тебя искать, — внезапно вспомнила Ноэми и хлопнула ладонями так резко, что Ламия от неожиданности отдёрнула веточку. — Результаты уже вывесили. Все. Абсолютно все. Катаржина выпрямилась, и остатки прежней задумчивости мгновенно уступили место напряжённому вниманию. — И прежде чем ты спросишь, твоих оценок мы не смотрели, — добавила Ламия. Она указала веточкой на Ноэми, которая сразу приняла оскорблённый вид. — Точнее, я не позволила ей искать твою фамилию, хотя она пыталась убедить меня, что действует исключительно из дружеской заботы. — Я сказала, что это было бы удобно, — возразила Ноэми, вскинув руки. — Мы бы заранее знали, нужно ли нести шампанское или искать преподавателя, способного исправить чудовищную судебную ошибку. — В школьных результатах нет судебных ошибок, — напомнила Катаржина, хотя уже чувствовала, как внутри знакомо сжимается ожидание. — Именно так говорят люди, которые почти всегда довольны своими оценками, — парировала Ноэми и потянула её за рукав в сторону академии. Ламия обошла их и первой вышла на широкую часть тропы, заявив, что если они продолжат обсуждение здесь, половина курса успеет отметить выпуск раньше, чем Катаржина доберётся до доски. Катаржина рассмеялась и почувствовала, как тяжесть последних минут наконец отступает. В последние недели экзамены, тренировки и подготовка к выпуску заполнили почти всё её внимание, поэтому подобные разговоры начали казаться чем-то само собой разумеющимся. Только теперь, идя между Ноэми и Ламией, она вдруг подумала, что совсем скоро им больше не придётся искать друг друга перед завтраком или вместе идти к доске с результатами. Мысль неприятно кольнула, но Катаржина не позволила ей испортить утро заранее. До выпускного оставалось ещё три дня, и сегодня обе подруги по-прежнему шли рядом, спорили и перебивали друг друга. Этого пока было достаточно. Они снова двинулись по тропинке уже втроём. Дорожка постепенно поднималась вверх, и сквозь просветы между деревьями всё чаще начинали мелькать белые башни Шармбатона. Светлый камень отражал июньское небо так ярко, что башни казались почти невесомыми, словно академия выросла не из горной породы, а из самого света. Над крышами медленно кружили зачарованные ласточки, которые каждое лето возвращались в сады, чтобы строить гнёзда прямо под карнизами старых галерей. Из открытых окон главного корпуса доносились звуки рояля — кто-то из младших студентов репетировал перед вечерним концертом. Музыка растворялась среди фонтанов, перекликалась с шумом воды и будто сопровождала каждое движение академии. Катаржина часто думала, что Шармбатон воспитывает учеников не только на занятиях. Музыка, живопись, вода, сады и светлая архитектура постепенно приучали замечать красоту так же естественно, как магические следы или ошибки в заклинании. Даже после одиннадцати лет она иногда останавливалась посреди знакомой галереи, потому что солнце иначе легло на фреску или фонтан зазвучал в новом ритме. Возможно, именно поэтому мысль об отъезде тревожила её сильнее, чем она признавала. Покинуть академию означало лишиться не только комнат, преподавателей и расписания, но и пространства, которое незаметно участвовало в её взрослении. — Кстати, через три дня выпускной бал, — напомнила Ноэми, внезапно обернувшись к Катаржине. Она продолжила идти спиной вперёд, совершенно не беспокоясь о корнях и камнях на тропе. — Я говорю это на случай, если ты решила, что после результатов нам просто выдадут дипломы и позволят спокойно разъехаться. — Я помню о бале, — ответила Катаржина, хотя тон её голоса действительно больше подходил для подтверждения пункта в расписании. Ламия сразу это заметила и повернулась к Ноэми с выражением человека, получившего доказательство собственной правоты. — Она помнит, — повторила она. — С таким же воодушевлением люди обычно помнят о визите к целителю. — Сначала я посмотрю результаты, а затем смогу изображать необходимый восторг, — пообещала Катаржина. — Никакого изображения, — возразила Ноэми, осторожно переступая через выступивший корень и всё же не поворачиваясь лицом по ходу движения. — Я добьюсь от тебя настоящего волнения, даже если мне придётся лично поставить тебя перед украшенным залом. — Для начала добейся, чтобы мы дошли до него без переломов, — посоветовала Ламия и резко схватила её за локоть, когда та едва не столкнулась со стволом молодой берёзы. Ноэми наконец развернулась, заявив, что прекрасно контролировала ситуацию, хотя обе подруги отказались подтверждать эту версию. За деревьями уже открывалась широкая площадь перед главным входом в академию, наполненная голосами студентов и мерцанием воды. Разговор о бале на время уступил место более близкой тревоге — доске с результатами, вокруг которой с каждой минутой собиралось всё больше выпускников. К главному входу вела широкая аллея, вымощенная светлым камнем с тонкими прожилками голубоватого кварца. Днём они почти не бросались в глаза, однако стоило свету изменить угол, как дорожка начинала мягко мерцать, будто под её поверхностью медленно двигалась вода. По обе стороны поднимались стройные кипарисы, между которыми располагались круглые клумбы с голубыми розами, белыми пионами и высокими ирисами. Над цветами лениво кружили зачарованные бабочки — маленькие духи сада, оставлявшие за собой тонкий золотистый след. Старшие студенты давно перестали обращать на них внимание, зато первокурсники каждый год пытались поймать хотя бы одну и неизменно обнаруживали в ладонях только горсть светящейся пыльцы. Сейчас несколько детей как раз носились между клумбами под неодобрительными взглядами садовников. Ноэми проводила их заинтересованным взглядом, явно готовая забыть о результатах экзаменов и присоединиться к охоте. Ламия вовремя взяла её за локоть и напомнила, что выпускницам всё же полагается сохранять хотя бы видимость достоинства. Ноэми заявила, что достоинство прекрасно сочетается с любопытством, однако с аллеи не свернула. Чем ближе они подходили к главному корпусу, тем заметнее становилась предпраздничная суета. Студенты спускались по широким лестницам после консультаций, сидели с книгами прямо на газонах и обсуждали предстоящий бал с такой серьёзностью, словно решали судьбу международного соглашения. Из центрального двора доносились голоса преподавателей, отдававших распоряжения декораторам, а над галереями то и дело вспыхивали чары, поднимавшие к карнизам цветочные гирлянды и длинные отрезы ткани. Последние недели учебного года всегда меняли привычный ритм академии. Шармбатон становился громче и беспокойнее, но даже эта суета не разрушала его гармонию, а вплеталась в неё ещё одной музыкальной партией. Катаржина невольно замедлила шаг, позволяя себе несколько мгновений просто смотреть на белые башни, отражавшие июньский свет. За одиннадцать лет она знала их очертания почти наизусть и всё же не могла отделаться от ощущения, что академия каждый день показывает своим ученикам новое лицо. — Смотри, опять начали украшать центральный двор, — первой заметила Ноэми, указывая рукой куда-то вверх. На фасаде главного корпуса уже появились длинные ленты из голубого шёлка, которые медленно покачивались на ветру, а несколько студентов при помощи заклинаний закрепляли под арками гирлянды из живых цветов. Те не увядали и не осыпались — наоборот, казалось, что магия заставляла их распускаться ещё пышнее с каждым часом. Ламия остановилась рядом, запрокинула голову и несколько секунд внимательно рассматривала оформление, словно мысленно составляла список всего, что изменилось с прошлого года. — Каждый раз думаю, что красивее уже не сделают, — признала она. — И каждый раз академия воспринимает это как личный вызов. Ноэми согласно кивнула, но уже через секунду её внимание переключилось на совершенно другую мысль. — Между прочим, в этом году обещали пригласить представителей сразу нескольких министерств, — сообщила Ноэми, понизив голос так, словно делилась сведениями из закрытого дипломатического архива. — И делегации почти всех европейских школ. Даже из Колдовстворца подтвердили приезд. Представляете? Ламия присвистнула и перевела взгляд на преподавателей, почти бегом пересекавших внутренний двор с папками и списками в руках. — Тогда понятно, почему они вторую неделю передвигаются так, будто за каждым из них гонится разъярённая мантикора. Катаржина улыбнулась краешком губ, наблюдая за тем, как несколько профессоров действительно почти одновременно пересекли внутренний двор, оживлённо обсуждая какие-то списки. — Выпускной бал Шармбатона давно считают одним из главных событий магической Европы, — заметила Катаржина. — Вряд ли кто-то из них хочет прославиться тем, что забыл рассадить делегацию министерства или отправил директора Дурмстранга не в ту гостевую башню. — Зато какой получился бы материал, — мечтательно произнесла Ламия. — «Международный скандал из-за ошибки в плане рассадки». Я бы прочитала. Едва они пересекли главный холл, как навстречу им выбежали сразу несколько младшекурсников. Один из мальчишек, прижимая к груди стопку свитков, настолько торопился, что едва не врезался в Ламию. Он резко остановился, покраснел до кончиков ушей и поспешно извинился на французском, после чего, получив её добродушную улыбку, умчался дальше по лестнице. Следом за ним пролетели две девочки, оживлённо спорившие о том, какого цвета должны быть ленты в танцевальном зале. Ноэми проводила детей взглядом и рассмеялась. — Каждый год одно и то же, — сказала она, покачав головой. — Будто выпускной у них, а не у нас. — Мы были хуже, — возразила Ламия. — Ты на первом курсе три дня преследовала выпускницу, потому что хотела потрогать зачарованную вышивку на её платье. — Я изучала качество магической работы, — с достоинством ответила Ноэми. — Разумеется. Именно поэтому преподавателю пришлось снимать тебя с балкона, откуда ты пыталась рассмотреть платье сверху. Катаржина посмотрела вслед младшекурсникам и вспомнила себя в семь лет, впервые оказавшуюся в этом холле. Тогда выпускники казались ей почти взрослыми людьми, которым известны ответы на все вопросы и открыты любые дороги. Она мечтала однажды занять их место, не задумываясь о том, что за дипломом начинается не ясная и свободная жизнь, а необходимость выбирать. Теперь дети провожали её теми же восхищёнными взглядами, а она по-прежнему не чувствовала себя человеком, который знает, куда пойдёт дальше. Катаржина поправила ремень сумки и ускорила шаг. Пока от неё требовалось только найти собственную фамилию. С этой задачей она могла справиться. Возле большой мраморной доски объявлений уже собралась плотная толпа выпускников. Кто-то радостно смеялся, кто-то облегчённо выдыхал, а кто-то перечитывал строки снова и снова, словно надеялся обнаружить в них другой результат. Ноэми и Ламия уже успели найти собственные фамилии, однако не стали пересказывать Катаржине её оценки, и от этой маленькой деликатности внутри стало теплее. Она подошла ближе и начала просматривать аккуратные столбцы сверху вниз. Слева кто-то восторженно вскрикнул, справа девушка из параллельной группы прижала ладони к губам, но окружающие голоса постепенно отступили на второй план. Катаржине хотелось самой прожить этот короткий момент: увидеть знакомые буквы, прочесть каждую отметку и лишь затем позволить другим поздравить или утешить её. Палец двигался вдоль списка, пока наконец не остановился на строке: «Катаржина Домбровска». Она задержала дыхание и перевела взгляд к результатам.