три/один

1 адам а-д-а-м для лют в этом имени звучит непозволительно многое: в каждой букве, в каждом звуке, во всех перезвонах гласных-согласных адам. эдем. рай — именно его лют нашла в этом имени, и ей совершенно плевать, что она итак живет в раю: у нее их два теперь адам — первый человек, по истине и во истину божье создание: блестящий, золотой и до рябой слепоты и зажмуренных век сияющий в свете рая иногда рядом с ним лют ощущает себя черно-серым заблюренным пятном, но каждый раз, обводя его силуэт глазами, коротко улыбается, потому что вспоминает: именно она прикрывает адама со спины, вцепляясь в оружие крепче, чем когда-либо; она, а не кто-то другой подставляет ему плечо, когда они вместе плетуться по сияющим улочкам рая после особенно бурного дебоша; только ей позволено видеть адама без извечной темной маски-шлема на лице, бубнящего под нос рок-н-ролльные мотивы и снующего по кухне из одной стороны в другую лют любит видеть его таким и, накрытая ловиной внутреннего ликования, всегда мысленно ставит галочку в графе «доверие» и пытается не улыбаться слишком широко в узковатом прищуре глаз адама засела колкая подлеца, а в холерических телодвижениях — напористость и беспардонность. адам — ангел, но с самым неангельским характером: эгоистичный, дерзкий, тщеславный, самовлюблённый, впитавший в себя целую дюжину качеств со знаком минус… это антитеза, противоречие, несоответствие — это то, из-за чего лют иногда задумывается: «почему он?» и всегда следом получает ответ: «потому что кроме него — никто» никто не может привязать ее к себе настолько крепкими узами, не приложив для этого даже капли должных усилий. никто не способен заставить её безропотно ходить следом. никто не вызывает в ней такого бурана чувств как адам. н-и-к-т-о. лют любит стоять с ним рядом. любит, когда адам оборачивается назад и, сталкиваясь с ней взглядами, начинает неприкрыто лыбиться. любит, когда он говорит много, изредка прерываясь, чтобы уделить внимание кучке ребрышек на большой тарелке. любит то, что адам её слушает: внемлить всем словам, сказанным ей, — для адама слишком много чести, но часто он, намереваясь показательно поступить наперекор советам лют, делает совершенно обратное. она любит адама во всех его возможных наихудших настроениях, а в наилучших — и подавно. любит его иногда зашкаливающую тактильность и никогда не имеет ничего против лишних прикосновений к собственной руке или уложенным волосам. любит за то, что он держит её рядом — и держаться рядом любит тоже. она любит… моментами её едва ли не распирает от этого чувства: с головой накрывает одухотворением и возносит выше, чем она уже есть. лют не нужно выше — ей нужно рядом. лют старается не помнить о том, что с высоты всегда больно падать. она сильно хочет сказать обо всём вслух. особенно сейчас, когда адам сидит прямо перед ней и о чем-то говорит, экспрессивно размахивая перед собой пустым бокалом. но одна лишь мысль о подобном выбивает из легких лют вес воздух. её обычной решимости не хватает на такую простую, казалось бы, вещь — экзорцистка страшится последствий и предостерегает себя от них единственным верным способом: бездействием. за лют действует её собственный разум, который предательски рисует в голове картины, заставляющие невидимую веревку затягиваться на шее. в уши ватой забивается шум, и она видит поверх реальности, как адам замолкает, хлопая пару секунд глазами, как рыба под водой ртом. заливается прыскающим в лицо слюной смехом. и прекрасно зная силу воздействия любого своего слова на лют, — уходит. не просто за двери, а совсем. лют прекрасно знает, что уйти — адам не уйдёт, как минимум, потому что дом, в котором они расположились на этот вечер, — его собственный. но страх почему-то имеет свойство в рамках мыслей превращать горячо лелеемых возлюбленных в моральных уродов. забавно, что даже в случаях, если те и без того моральные уроды. — сучка, эй! — перед глазами лют пару раз щёлкают тонкие пальцы. — ты че? от хорошего вина так развезло? она моргает в пустоту. подбородок соскальзывает с руки, на которую до этого опирался. лют не хватает времени, чтобы предотвратить удар лицом об стол, и она больно впивается в деревяшку лбом и носом. адам с хрюканьем усмехается, мямлит себе под нос какую-то фразу и делает это снова — только громче. лют возвращает голову в вертикальное положение и потирает нос костяшкой указательного пальца. — я в норме, — кивает она адаму, придвигая к нему свой опустевший бокал, — нальешь ещё? — ну раз ты просишь… — он берет в руку темную бутылку и трясет её в воздухе, глядя на бултыхающееся на дне вино, — то, ебать, че б не налить-то! наполняет бокал лют до середины, но не забывает и про свой — тут же доливает и в него тоже. экзорцистка улыбается ему благодарно. несколько секунд адам выглядывает что-то в выражении её напряженного лица. так, что лют тушуется и ощущает, как глоток вина застревает в горле, упираясь в образовавшийся там тревожно-густой комок. остаётся непонятным, что именно адам надеялся увидеть — он ухмыляется чему-то своему и под пристальным вниманием чужих глаз опрокидывает в себя всё содержимое бокала махом. 2 общепризнано: все, что бы ангелы ни делали, все, что бы они ни считали важным, так или иначе несет за собой светлый и духовный подтекст. если дети — то цветы жизни если поступки — то чинно-благородные если секс — то… наверное, только во снах лют чувствует горячее удовольствие, распространяющееся мелкой рябью волн по всему телу. её глаза закатываются под веки, а прикусанная зубами нижняя губа начинает кровоточить, но экзорцистка только резче продолжает насаживаться на чужой член. она теряется в идеальном сочетании удовлетворения и пронзающей будто острым штырём боли. она не может остановиться, а только больше и больше ускоряется — ровные рывки превращаются в нервные дерганья, и лют выгибая до хруста между позвонков спину, всхлипывает, находясь на грани пика и не имея возможности эту грань перейти. ей нужно больше — она почти хнычет, задыхаясь от несдержанных вздохов, и впивается ноготками в оголённую грудь адама, оставляет на мягкой коже «полумесяцы» и красные царапины. лют путается в ощущениях и в замыленно-смазанной картинке перед глазами хочет разглядеть его лицо, но видит не больше, чем неразборчивый силуэт и размытые линии носа и скул. она чувствует на своих бёдрах адамовы сильные руки с грубыми подушечками пальцев и сходит с ума от того, насколько правильными они ощущаются там. лют замирает, смаргивает с ресниц скопившиеся слёзы и отплевывается от волос — замечает яркий контраст между своей бледно-серой кожей и его смугловатой. тепло ладоней все еще обжигает бёдра, лют начинает нетерпеливо двигаться, разгоняя жар внизу живота, когда с её губ срывается заветное имя: — адам… — да, детка, — он вцепляется в выпирающие тазовые косточки, заставляя лют в недовольстве остановиться, — давай я помогу тебе… лют не думает, что он сможет чем-то ей помочь, когда подскскивает с дивана посреди ночи с таким живым наваждением перед глазами и нетерпением, жаждой и желанием, зарождающимися внутри. в носу оседает запах крови грешников, распластавшиеся по дивану крылья легонько подрагивают. лют упирается лицом в ладони, надавливая на веки пальцами, и тяжело вздыхает. рядом задушевно сопит адам, не менее вымотанный и уставший, и лют необъяснимо хочет растормошить его, смахнуть с его золотистых глаз сонный шлейф и сказать все так, как оно есть — прямо в лицо, беспроигрышно, безапелляционно, без дороги назад: адам, хэй, сегодня у меня во сне мы ебались, мило правда? знаешь, это было хорошо — не хочешь повторить в реальности? в перенапряженном за время адского истребления теле ощущается неподъемная слабость, которую экзорцистка не хочет пересиливать — она сдаётся, головой откидываясь на подушки. волосы опадают вокруг ее головы неровным ореолом. 3 издеваться над вагги-вэгги — весело. приятно задевать её болевые точки и одним касанием играть на всех струнах души: тем более, если добраться до них можно так просто. они вероломно и несовсем вежливо вламываются в ее с принцессой ада временную спальню, считая, что имеют на это полное право. адам начинает говорить — и то, как с каждой секундой лицо вагги всё больше искажается от его слов, приводит лют в восторг. — чтож, ладненько, — с притворным сожалением он пожимает плечами, упирая руки в бока, — тогда я просто расскажу мисс бабочки-и-радужки, что она трахалась с той, кто ебнул тысячи её людей. про себя лют ликует и снова усмехается тому, как в вагги напрягается каждый мускул. как эта бывшая недоэкзорцистка застывает на месте и натягивается тетивой из-за поразившего её страха. адам великолепен, боже. пусть вагги и не соглашается продать свою адскую подружку наперевес с заоблачными идеями об искуплении — выражение её лица, как и посеянное в её душе зерно сомнения, стоит всего. — уверен, ваши отношения останутся прежними, — елейно пропевает адам, поворачиваясь в сторону двери, и добавляет напоследок: — увидимся в суде, сука! на прощание лют удостаивает вагги тяжелым взглядом через плечо — а на адама, как и всегда, смотрит только улыбаясь. *** кидать в лицо принцессе правду — приятно. просто невообразимо. такая подстава — волк в овечьей шкуре, чужой среди своих — почти сбивает бедную чарли с ног и выбивает из груди дыхание, а изо рта — всевозможные слова. по-хорошему, лют это должно радовать — и оно радует, честно, — но она без конца думает об одной вещи: отреагировал бы также адам на её прискорбную правду об истинных чувствах? если нет — то как тогда по-другому? если да — то, боже, пожалуйста, только не так… липкими щупальцами в грудь экзорцистки пробирается зависть. пусть вагги хоть тысячу раз — жалкая, мерзотная, противная, никчемная, недостойная, у нее есть то, чего никогда ещё не было у лют. у вэгги есть — чарли. а у лют — нет. нет, стоп — её интересы совершенно не распространяются на заблудшую принцессу ада. лют трясет головой, заставляя короткие пепельные волосы дернуться. у вэгги — есть любовь (и бог с ней, что богопротивная и мерзкая). а у лют — роль верного лейтенанта, который украшает место за правым рукавом мантии и всегда остаётся рядом. это не похоже на предел мечтаний — а потому надо убрать с глаз долой то, что заставляет об этом вспоминать. лют с превеликим удовольствием отправляет влюбленных обратно в ад, туда, где им самое место. но на подкорке сознания все ещё трепещется мысль о том, что адам выбрал неправильную интонацию — их отношения останутся прежними без адамового «уверен» и иронии в голосе. злорадно-удовлетворенная улыбка на лице лют ломается. она ловит взглядом вспорхнувшего ввысь адама и, кажется, пропускает мимо ушей всё, что он ей сказал. сучка-вагги-вэгги на шаг впереди неё лют рычит, сжимая кулаки, и решительно взлетает — намереваясь самолично сделать этот шаг, чтобы догнать, а то и перегнать ебучую недоангела-недоэкзорцистку. чужое любимое имя застревает в горле. адам исчезает где-то за райским горизонтом. лют прикусывает губу до золотистой крови и, ни с кем не прощаясь, улетает домой. клянется про себя, что догонит-перегонит позже. и если проще, — сделает так, чтобы некого было перегонять. +1 н-е-т нет НЕТ из горла лют, расходясь по всем верхам ада, вылетает крик, и она, не помня ни себя, ни боли от оторванной руки бросается к телу адама. его кровь обжигает ей кожу. она зовет его в отчаянии — с последней надеждой на ответ. экзорцистка выкрикивает «адам» истерически, когда радужка его рассеянных глаз загорается последним огнём, а на лице складывается слабая, умирающая, улыбка. лют иступленно вцепляется в неё губами, почти кусая, и пытается смахнуть с ресниц капли слёз, чтобы ухватиться за последние секунды — насмотреться, увидеть, запечатлеть навсегда. — я… — она не уверена, что он её слышит, но продолжает шептать срывающимся голосом: — люблю тебя… окружившая их кучка грешников во главе с люцифером и его адской дочерью сливаются для лют в единое фоновое пятно. они перешёптываются, переглядываются, уже с духом победы смотрят на ангелов свысока — будто великодушно дают ей время на прощание. чтоб у них в горле оно застряло — это великодушие. лют, укладывая пальцы на чужую посеревшую щёку, хрипит: — адам?.. адам не отвечает — с его закрытыми глазами её второй рай умирает в аду. у лют невыносимо саднит горло, фантомная рука продолжает подавать признаки жизни в виде болезненных пульсаций, а путь домой кажется необычайно долгим, пока потерявший свой свет нимб сковывает ей руку смертельным холодом…