В агонии рождается истина

Меня волокли по холодным каменным полам. Два стражника, те же самые, что и в прошлый раз, держали меня под руки, как мешок с требухой. Мои ноги безвольно скребли по грязи, не в силах даже имитировать ходьбу. Тело было одним сплошным комком боли после того, как ошейник превратил мою нервную систему в обугленный провод. Алхимику нужно было время на подготовку с новыми вводными. Грохот. Железная дверь моей камеры отворилась с противным визгом, будто жалуясь на свою судьбу. — Бросай его, — прохрипел один. Меня швырнули внутрь. Я рухнул на ту же самую кучу грязной, прелой соломы, которая служила мне постелью. Удар о жесткий пол выбил из меня последний воздух. Я закашлялся, и в горле встал медный привкус крови. Дверь с лязгом захлопнулась. Тяжелые шаги и приглушенное ворчание стражников удалялись, пока не растворились в давящей тишине подземелья. Я остался один. Я лежал, не в силах пошевелиться, глядя в непроглядную тьму. Прошли минуты, а может, и часы, прежде чем я смог заставить свое истерзанное тело откликнуться. Я медленно, с шипением боли, перевернулся на спину. Потолка не было видно. Была только тьма. «Иномирец…» Слово алхимика эхом отдавалось в моем черепе. Оно звучало как приговор. «У иномирцев нет ядра маны». Вот оно. Вся суть. В тех мирах, о которых я читал, в тех лесах, что я рисовал в своем блокноте, «попаданец» всегда был особенным. Он получал читерские способности, великую судьбу, гарем из эльфиек. Он становился героем. Я… я стал дефектным. Я не просто не получил дара. Я оказался неполноценным по меркам этого мира. Я был вакуумом. Дырой в реальности, как выразился этот безумец с синими зубами. «Столько идей, столько новых возможностей…» Его восторженный, безумный смех был страшнее любых угроз. Я не был для него даже рабом. Раб — это инструмент. Я был... сырьем. Неисследованным куском материала, который он собирался препарировать, изучить и, скорее всего, израсходовать до последней капли. Паника, которую я с трудом подавил в лаборатории, вернулась с новой силой. Она была холодной, липкой, она заполнила мою грудь, мешая дышать. Я задрожал, и это была не лихорадка, а животный, первобытный ужас. Я здесь умру. Не как герой. Не в бою. Я умру на каменном столе, под скальпелем и любопытным, восторженным взглядом безумного алхимика, который будет напевать свой мотивчик, пока кромсает мою душу. Я сжал кулаки. Ногти впились в ладони, но я почти не почувствовал боли — она утонула в общем гуле агонии. «Нет… Нет, нет, нет!» Я же главный герой! Я должен был сбежать! Должен был найти способ! Я дернул скованной рукой. Цепь глухо звякнула о камень. Браслет намертво впился в запястье. Ошейник на шее казался тяжелым, как могильная плита. Он был не просто сдерживающим устройством. Это был символ моего рабства, который мог в любой момент оборвать мою жизнь или погрузить меня в бездну боли. У меня не было ничего. Ни силы, ни магии, ни оружия, ни союзников. Я был в ловушке. Абсолютной, полной, безнадежной. «Я же всегда хотел попасть в другой мир…» — эта мысль прозвучала в моей голове как злая, жестокая насмешка. Я хотел сбежать из серой, ненавистной дыры под названием Земля. И я сбежал. Сбежал из клетки, которую ненавидел, прямиком в пыточную камеру. Я засмеялся. Это был сухой, надсадный, лающий смех, который тут же перешел в приступ кашля. Я смеялся над иронией, над своей глупостью, над всем мирозданием, которое так жестоко подшутило надо мной. Я плакал от бессилия и смеялся от отчаяния. «Ладно. Ладно». Я заставил себя успокоиться. Паника — это смерть. Я должен думать. Алхимик сказал, что вернется. Он готовит что-то. Он хочет… что? Вживить мне это ядро? Создать его? Это мой единственный шанс. Если он будет ставить эксперименты, значит, я ему нужен живым. По крайней мере, на какое-то время. И если он хочет вживить мне ядро… что, если у него получится? Что, если я смогу получить магию? Эта мысль была тонкой, как паутинка, но это была единственная надежда, за которую я мог уцепиться. Если я получу магию, я смогу сжечь этот ошейник. Я смогу вырвать эту решетку. Я смогу… Я смогу убить его. Эта мысль принесла не облегчение, а холодную, ясную ярость. Она вытеснила панику, заморозила страх. Я не буду просто выживать. Я отомщу. Я не знал, сколько я пролежал в этой тьме, питая свою крошечную, черную надежду. Время здесь, внизу, было вязким и бессмысленным. Оно измерялось не часами, а приступами голода, жажды и ноющей болью во всем теле. А потом они вернулись. Снова лязг замка. Снова свет факелов, бьющий по привыкшим к темноте глазам. Снова грубые руки, вытаскивающие меня из камеры. — Пора на процедуры, крыса, — прорычал один из них. Эксперимент начался. Если мой первый визит в лабораторию был адом, то то, что началось теперь, было чем-то, для чего в человеческом языке еще не придумали слова. Ад — это хотя бы что-то понятное. Это огонь, это боль. Это… было исследованием. Меня снова приковали к тому же каменному столу. На этот раз алхимик был готов. Рядом с ним, на отдельном столике, были разложены десятки инструментов, от которых у меня похолодело внутри. Там были не только скальпели и зажимы. Там были кристаллы странной формы, шприцы с изогнутыми иглами, наполненные светящимися жидкостями, и какие-то металлические приборы, похожие на инструменты для пыток инквизиции. — Как я и думал, — бормотал алхимик, обходя стол, — твое тело — это вакуум. Оно не просто не проводит ману, оно ее поглощает. Аннигилирует. Это нарушает все известные законы! Ты понимаешь, какое это открытие? Я молчал, стиснув зубы. — Но вакуум можно заполнить. Если природа не дала тебе ядро, мы… создадим его. Его первый эксперимент был направлен на то, чтобы найти «место» для этого ядра. Он взял длинную, тонкую иглу из серебристого металла и поднес ее к моей груди. — Я должен найти твою… точку сборки. Место, где душа соприкасается с телом. У обычных людей это ядро. А у тебя… у тебя там дыра. Игла коснулась моей кожи. Я не почувствовал укола. Я почувствовал, как что-то ледяное пронзило не мою плоть, а само мое я. Это было не физическое, а метафизическое ощущение. Будто мою душу проткнули раскаленным ледяным колом. Я закричал. Это был нечеловеческий вопль. — А-а-а! Вот оно! — восторженно воскликнул он, делая пометку в своем журнале. — Поразительная реакция! Он проделал это снова. И снова. И снова. Он тыкал в меня этой проклятой иглой, и каждый раз часть меня будто умирала. Я бился в ремнях, но ошейник тут же вспыхивал синим, и электрическая судорога пригвождала меня к столу, добавляя новый слой агонии. Затем начались инъекции. — Если тело отторгает внешнюю ману, — рассуждал он вслух, набирая в шприц густую, изумрудную жидкость, — значит, мы должны заставить его принять ее. Изменим саму твою кровь. Он вонзил иглу мне в вену. Жидкость, вошедшая в мое тело, была не просто горячей. Она была живой. Я почувствовал, как миллионы крошечных, колючих существ расползаются по моим артериям. Они скреблись, кусались, пожирали меня изнутри. Я видел, как под моей кожей вздуваются и лопаются вены. Меня вырвало прямо на стол. Это была не еда, а черная, едкая желчь. — Отторжение… Сильнейшее отторжение! — Он цокнул языком, но в его глазах плясал безумный огонь. — Неудача. Но какая красивая неудача! Твое тело пытается аннигилировать даже алхимически связанную ману! Он пробовал снова. Он вливал в меня ртутно-серебряную жижу, от которой я бился в лихорадке, чувствуя, как кости плавятся, а потом снова застывают. Он прикладывал к моей груди шипящие, дымящиеся кристаллы, которые выжигали на моей коже руны, но эти руны тут же чернели и рассыпались пеплом, не в силах удержаться на моем «проклятом» теле. Каждый эксперимент заканчивался провалом. И каждый провал был мучительнее предыдущего. Меня уносили в камеру, бросали в солому. Я терял сознание, приходил в себя от невыносимой жажды, лакал воду из грязной миски, которую мне швырял стражник, и почти сразу меня снова тащили в лабораторию. Дни, недели слились в один бесконечный цикл пыток. Я перестал считать. Я перестал надеяться на скорый конец. Боль стала моим единственным спутником. Она была воздухом, которым я дышал, водой, которую я пил. И в этой бескрайней пустыне боли я начал сходить с ума. Это случилось во время особенно жестокого сеанса. Алхимик пытался хирургическим путем вскрыть мою грудную клетку, чтобы прижечь «точку сборки» раскаленным металлическим стержнем. Он не дал мне ничего для обезболивания. — Боль — это тоже энергия, иномирец. Она обостряет восприятие. Я должен видеть твою реакцию! Запах моей собственной горящей плоти ударил в нос. Боль была такой всепоглощающей, такой абсолютной, что мой разум раскололся. Он просто не мог больше ее выносить. И тогда я увидел его. В углу лаборатории, прислонившись к полке с банками, стоял я. Вернее, тот «я», который сделал шаг с крыши. Сергей Смирнов. В той же промокшей одежде, с теми же черными волосами, прилипшими ко лбу. Он смотрел на меня с ленивым, презрительным любопытством. «Ну и зрелище, — сказал он. Его голос прозвучал в моей голове, отчетливый и язвительный. — Просто омерзительно». Я моргнул. Видение не исчезло. Алхимик что-то бормотал, ковыряясь у меня в груди. Боль была где-то далеко, приглушенная шоком. «Ты… ты не настоящий», — подумал я. «Конечно, не настоящий, — усмехнулся двойник. — Я-то настоящий. Я — тот, у кого хватило смелости закончить все. А ты что? Ты — жалкое, скулящее продолжение. Ты даже умереть нормально не смог». — Заткнись… — прохрипел я. — Что, прости? — Алхимик поднял голову. — Ты что-то сказал, образец? Он снова нажал стержнем. Новая волна агонии захлестнула меня, и я увидел, как мой двойник рассмеялся. «О да, вот так! — злорадствовал он. — Тебе же это нравится, правда? Ты всегда хотел почувствовать хоть что-то. В своем старом мире ты был пустым местом, живым трупом. А здесь… ха! Ты труп, который очень хотят оживить. Ирония!» «Уходи!» — мысленно взмолился я. «Я не могу уйти, дурачок. Я — это ты. Я — твоя ненависть к себе, твоя слабость. Ты ненавидел тот мир? А посмотри, во что ты превратился в этом! Ты даже не человек. Ты — лабораторная крыса. Ты — ошибка. "Иномирец"! Даже звучит как оскорбление». Он подошел ближе, его мокрые ботинки не издавали ни звука. Он наклонился к моему лицу, его глаза были пустыми, как та бездна, в которую он шагнул. «Ты ведь надеешься, да? — прошептал он. — Надеешься, что этот псих даст тебе магию? Что ты станешь крутым? Посмотри на себя. Ты сломлен. Даже если он преуспеет, что ты будешь делать? Ты — ничтожество, Сергей. Был им на Земле, остался им и здесь. Тебя ждет только боль. Боль, а потом смерть. Опять». «Нет… нет…» «Да. Просто признай это. Ты хотел сбежать? А ты все там же. На краю. Только на этот раз ты не можешь прыгнуть. Тебя будут толкать. Снова. И снова. И снова». Двойник оскалился. Я закричал, но это был крик не столько от боли, сколько от отчаяния. Алхимик удовлетворенно кивнул и сделал еще одну пометку. И в этот момент, на самом дне моего безумия, я услышал еще один голос. Он был тихим, как шелест шелка. Женский. «Как красиво… Какая чистая, незамутненная агония. Я не чувствовала такого… давно». Я замер. Мой двойник тоже озадаченно нахмурился, оглядываясь. «Что, уже новых друзей себе выдумал? — съязвил он. — Кого на этот раз? Спасительницу в сияющих доспехах?» «Он слышит меня… Интересно. Этот… безумец… он прав. Ты — вакуум. Дыра. Но дыра — это не пустота. Дыра — это… возможность». Голос, казалось, исходил от полки. Той самой полки, где лежал темный, обугленный осколок камня, который я заметил в первый раз. «Кто ты?» — подумал я, обращаясь не к двойнику, а к голосу. «Я… обломок. Как и ты. Только меня сломали боги. А тебя — всего лишь смертный». «Еще одна галлюцинация, — пробормотал я. — Я схожу с ума». «Разумеется, ты сходишь с ума! — рявкнул мой двойник. — Ты лежишь с прожженной дырой в груди и болтаешь с камнем! Ты в самом низу, Сергей! Дно пробито!» «Не слушай его, — пропел женский голос. — Он — твой страх. А я… я могу стать твоим спасением». — Заткнитесь! — заорал я во весь голос, наплевав на алхимика. — Заткнитесь все! Алхимик вздрогнул от неожиданности, а потом его лицо расплылось в широчайшей улыбке, обнажая синеватые зубы. — О-о-о! Психологическая нестабильность! Образец начинает ломаться! Великолепно! Это может быть ключом! Эксперимент в тот день снова провалился. Но когда меня уносили, я смотрел не на своего двойника и не на безумного алхимика. Я смотрел на черный осколок на полке. Следующий цикл пыток стал еще страннее. Мой двойник теперь был моим постоянным спутником. Он сидел на краю стола, пока алхимик возился с моими внутренностями, и сыпал унижениями. «Смотри, сейчас он будет вливать в тебя расплавленный лунный камень. В прошлый раз ты визжал, как свинья. Давай, покажи класс, не разочаруй меня». Я научился его игнорировать. Большую часть времени. Но теперь в лаборатории была и она. Голос из осколка обрел форму. Я не знал, была ли она реальна, или это была просто еще одна грань моего безумия, но она была там. Она сидела на высокой полке, рядом со своим темным «якорем», и наблюдала. Девушка лет двадцати, с миловидным, почти кукольным лицом. Ее волосы были черными, как вороново крыло, и падали на плечи в готическом беспорядке. На ней было сложное черное платье с кружевами и корсетом, которое совершенно не вязалось с этой грязной, кровавой лабораторией. Но самыми поразительными были ее глаза. Они сияли потусторонним, глубоким пурпурным светом. Она просто сидела и смотрела. Алхимик вонзал в меня иглы. Она наблюдала. Я кричал, захлебываясь кровью. Она слегка наклоняла голову, будто прислушиваясь к музыке. Мой двойник поливал меня грязью. Она смотрела на него с легким презрением. — Почему… ты просто смотришь? — прохрипел я во время одной из пауз, пока алхимик рылся в своих записях. «Потому что ты — развлечение, идиот, — фыркнул мой двойник. — Ты — кровавое шоу для скучающей богини из твоей больной головы». Пурпурные глаза сфокусировались на мне. «Я наблюдаю за страданием, — ее голос был мягким, но холодным. — Это моя природа. Я — Смерть. Вернее, то, что от нее осталось. А ты… ты так отчаянно за нее цепляешься. За жизнь. Это иронично». — Он снова бредит! — Алхимик был в восторге. Он подскочил ко мне и посветил мне в глаза каким-то кристаллом. — Общение с несуществующими сущностями! Классический симптом мана-шока! Но у тебя нет маны! Ты — парадокс! Он начал новый эксперимент. На этот раз он пытался «привить» мне кусок плоти какого-то магического существа. Запах паленого мяса снова наполнил комнату. Боль была острой, разрывающей. Я смотрел на нее. Она сидела, обняв колени, и ее пурпурные глаза сияли в полумраке. В них не было ни жалости, ни злобы. Только… интерес. Глубокий, древний, всепоглощающий интерес. И пока я горел на столе, она улыбнулась. Я лежал в камере. Мое тело было покрыто незаживающими ранами, ожогами и шрамами от разрезов. Я был в полубреду. Лихорадка сжигала меня изнутри. Инфекция делала свое дело. «Ты умираешь, — констатировал мой двойник. Он сидел напротив меня, в углу камеры, и чистил ногти воображаемым ножом. — Этот псих тебя доконал. Все-таки я был прав. Конец». «Заткнись…» «Нет, ты послушай. Это же хорошо. Все закончится. Боль уйдет. Ты снова провалишься в "ничто". Разве не этого ты хотел на той крыше? Просто… отпусти. Перестань цепляться. Умри уже». Он был прав. Я был на грани. Тело сдалось. Но что-то во мне… что-то злое и упрямое… не хотело. Ненависть. Она стала такой же частью меня, как и боль. Она была единственным, что еще держало меня в этом теле. Ненависть к двойнику. Ненависть к стражникам. И всепоглощающая, абсолютная, раскаленная ненависть к алхимику. Я не мог умереть. Не до него. «Я убью его», — прошептали мои растрескавшиеся губы. «Чем? — рассмеялся двойник. — Заплюешь его своей черной желчью? Ты — сломанная игрушка, Сергей. Ты ничего не можешь. Ты — ноль». «Я… найду… способ…» Я погрузился в тревожный, лихорадочный сон, где я снова стоял на крыше, но внизу был не асфальт, а пурпурные, сияющие глаза Богини Смерти. Меня снова притащили в лабораторию. Я был так слаб, что едва мог держать глаза открытыми. Алхимик, однако, был возбужден, как никогда. — Я понял! Я понял свою ошибку! — Он жестикулировал, размахивая каким-то чертежом. — Я пытался заполнить твой вакуум. Какая глупость! Это все равно что пытаться заткнуть черную дыру! Нет! Вакуум не нужно заполнять. Его нужно… обрамить! Создать для него сосуд! Искусственное ядро должно быть не источником, а контейнером! Он схватил со стола что-то новое. Это была сложная конструкция из серебристых колец, рун, вырезанных на обсидиане, и… в самом центре… крошечный, с ноготь мизинца, осколок того самого черного камня. Увидев это, девушка на полке перестала улыбаться. Она встала. «Нет… — ее голос дрогнул. — Он не посмеет. Этот идиот! Он использует меня! Мою суть!» — Ты — идеальный якорь, иномирец! — безумно хохотал алхимик. — Твоя пустота будет тянуться к этой частице чистой энергии смерти, а частица будет стабилизировать твою пустоту! Это… это гениально! «Смертный! — ее голос бился в моем сознании. — Он не знает, что творит! Он соединит твою пустоту с моей! Это убьет тебя! Нет, хуже — это превратит тебя в вопящий, бездумный ужас! В нестабильное воплощение смерти!» «Ну вот и финал, — пожал плечами мой двойник. — Было… не очень приятно с тобой познакомиться. Прощай, неудачник». Алхимик поднял устройство. Оно завибрировало, испуская слабое, больное свечение. «У тебя есть один шанс! — закричала она мне в мозг. — Я могу это остановить! Я могу перехватить контроль над процессом. Я могу вплести мою суть в тебя, а не дать ей пожрать тебя! Но мне нужно твое разрешение! Ты должен заключить сделку!» «Сделку?» — мой разум цеплялся за ее слова. «Да! Я дам тебе жизнь! Я дам тебе силу! Я проведу тебя через эту боль! А ты… ты соберешь остальные мои осколки. Ты найдешь их все и возродишь меня! Ты сделаешь меня целой!» Алхимик занес руку. Устройство приблизилось к моей груди, к тому месту, где зиял незаживающий шрам от его стержня. «Это ложь! — взвизгнул мой двойник. — Она такая же галлюцинация, как и я! Она убьет тебя! Ты меняешь одного безумца на другого!» «РЕШАЙ! СЕЙЧАС!» Я посмотрел в безумные, восторженные глаза алхимика. Я почувствовал холод приближающегося металла. Я увидел оскал моего внутреннего демона. И я увидел ее — парящую над полом, с пурпурными глазами, полными отчаяния и… надежды. Эфемерная возможность. Я уцепился за нее. «ДА! — мысленно заорал я. — Я СОГЛАСЕН! ЧТО УГОДНО! ТОЛЬКО СПАСИ МЕНЯ! ПОМОГИ МНЕ УБИТЬ ЕГО!» Девушка… Богиня Смерти… ослепительно улыбнулась. «Сделка заключена, смертный». В ту же секунду алхимик вонзил устройство мне в грудь. Я не могу описать то, что произошло дальше. Слова «боль» здесь было недостаточно. Это было не то, что я испытывал раньше. Те уколы, ожоги, разрезы — это была боль тела. Это была боль души. В момент, когда устройство коснулось моей «точки сборки», моя внутренняя пустота и осколок божественной Смерти столкнулись. Это был Большой Взрыв в моей груди. Это была аннигиляция. Это было сотворение. Я почувствовал, как моя пустота — мое ничто — начала жадно всасывать силу осколка. А осколок — концентрированная концепция конца — начал структурировать мою пустоту. Мир исчез. Я не был в лаборатории. Я был в центре урагана. Вокруг меня выли мириады душ, я видел рождение и смерть галактик. Я чувствовал, как рвется ткань реальности, но это была лишь иллюзия. «Держись! — ее голос был теперь не в голове, он был везде. — Не дай ему сломать тебя! Прими это! Это — твое! Это — ТЫ!» Я закричал. Я кричал так, как не кричал никогда. Это был вопль новорожденного бога и предсмертный хрип смертного. Алхимик хохотал. — ОНО РАБОТАЕТ! ОНО СТАБИЛИЗИРУЕТСЯ! ЕГО ВАКУУМ ФОРМИРУЕТ ОБОЛОЧКУ! ОН СОЗДАЕТ ЯДРО! Я СДЕЛАЛ ЭТО! Я СОЗДАЛ МАНА-ЯДРО ИЗ НИЧЕГО! Мое тело на столе выгнулось дугой так, что ремни затрещали. Каменный стол под моей спиной пошел трещинами. И я почувствовал, как что-то обжигающее и ледяное одновременно пронеслось по каждой моей клетке. Моя кровь. Мои нервы. Мои кости. Все… умирало. И рождалось заново. Самая страшная боль ударила в голову. Я почувствовал, как каждый волосяной фолликул на моей голове вспыхнул и… погас. Жизненная сила была выжжена из них дотла. А потом… Тишина. Все прекратилось. Я тяжело дышал. Мое тело рухнуло на стол. Ремни ослабли. Я открыл глаза. Мир стал… другим. Ярче. Четче. Я видел пылинки, танцующие в луче света от магического кристалла. Я слышал, как кровь стучит в ушах алхимика. Я чувствовал холод камня, но он больше не причинял боли. Боль ушла. Вся. На ее место пришла ледяная, абсолютная, кристальная ясность. В моей груди что-то было. Оно не билось, как сердце. Оно… присутствовало. Холодная, темная, бесконечно малая точка абсолютной пустоты, обрамленная сияющей пурпурной энергией. Мое ядро. Я медленно повернул голову. Алхимик склонился надо мной. Он снял свой респиратор, и я увидел его лицо — восторженное, мокрое от пота, с безумным блеском в глазах. — Великолепно… — прошептал он. — Просто… Я смотрел на него. В его глазах я больше не видел угрозы. Я видел… мясо. С моих губ сорвался хрип. Мой новый голос. Он был сухим, как шелест песка, и лишенным всяких эмоций. — Когда… я встану с этого стола… Алхимик удивленно моргнул. На его камзол упал длинный, абсолютно белый волос. Он с удивлением посмотрел на него, потом на мою голову. Все мои черные волосы стали белыми, как снег. Как кости, выбеленные солнцем. — …я заставлю тебя съесть твои собственные руки, — продолжил я ровным, холодным голосом. — Я вырву твои синие зубы по одному. Я буду кромсать тебя твоими же инструментами, напевая твой идиотский мотив. И когда ты будешь умолять меня о смерти, как я умолял о ней тебя… Я сделал паузу. — …я не проявлю милосердия... Алхимик смотрел на меня. Его восторг медленно сменился… интересом иного рода. Он не был напуган. Он был… заинтригован. — Поразительно, — выдохнул он. — Эксперимент не просто удался. Он превзошел все мои ожидания. Он медленно улыбнулся. — Отнесите его обратно в камеру, — приказал он вошедшим стражникам. — Нашему… творению… нужно отдохнуть. Впереди у нас еще так много работы. Меня отвязали. Я не сопротивлялся. Я позволил им поднять себя. Мое тело было слабым, но в груди горела холодная черная звезда. Когда они волокли меня к выходу, я посмотрел на полку. Осколок лежал на месте. Но девушки там не было. Она была не нужна. Она была уже внутри меня. «Это только начало, Сергей, — прошептал ее голос в моём сознании. — Наш личный ад только начинается. Но теперь… мы будем гореть в нем вместе».