Глава 1. Как я оскорбил секс-меньшинства

      

ФРЭНК ТАРСЕН

      Яркое утреннее солнце светит мне в глаз через жалюзи. Я передвигаюсь в сторону и продолжаю читать статью. Это очередная заметка об Игнате и его наркотической зависимости.       Музыкальная дуэль с Игнатом состоится уже через месяц. Конечно, на Ковбойском конкурсе будут и другие участники, но для нас с «Можно всё» это соревнование двоих.       Игнат ненавидит меня – а мне весело его злить. Он как собачка, которая бежит за велосипедом и лает. Его стремление обойти меня во всём любой ценой выглядит так же нелепо.       Я признаю талант Игната – и согласен даже признать, что он в чём-то талантливее меня. Но чем дольше он догоняет мой велосипед, тем больше выдыхается. Я помню, каким Игнат был на заре своей славы. Тогда я даже немного боялся, что он переманит к себе наших фанатов. Но сейчас, накачанный наркотиками, алкоголем и ещё чёрт-те чем, он вряд ли может меня одолеть.       Немного грустно, что Игнат больше не может творить без подпитки. Да, он мой конкурент, но желать ему зла как-то неправильно. Если Игнат совсем себя загонит, у меня больше не будет харизматичного соперника, за счёт борьбы с которым поднимаются мои рейтинги.       Я вспоминаю свой собственный опыт с наркотиками. Сознание уродливо искривляется, мир растекается, как грязная лужа… Может быть, я пробовал не те вещества, но повторять не хочется. Возможно, окажись наркотики подходящими, я сейчас был бы таким же зависимым, как Игнат.       Я помню, как Игнат возник в моей жизни. Новая звезда рок-сцены, парень, которого постоянно пытались убить. Интернет пестрил материалами о том, что кто-то поджёг ночью дом Игната, о нападении на него каких-то киллеров. Я был уверен, что это газетные утки, и лишь потом узнал, что всё происходило по правде. Какое-то время мне было даже немного обидно, что у орегонского Игната такая бурная жизнь, а я развлекаюсь только эпатажем. После нападения на меня и Либерти я взял свои слова обратно.       Почти сразу после появления на большой сцене Игнат начал публично говорить о том, что хочет со мной посоревноваться. Его настырность веселила. Творчество Игната мне понравилось, так что соревноваться с ним было приятно. Даже в случае проигрыша я не почувствовал бы себя слишком оскорблённым.       Мы с Игнатом участвовали в ток-шоу, обменивались посланиями через СМИ и вообще веселились по полной. Это было круто. Мне казалось, что всё это – забавнейшая игра, но Игнат, как оказалось, возненавидел меня взаправду. Чем дальше, тем агрессивнее становилось его отношение ко мне. Я долго не понимал этого, но потом Дик обратил на это моё внимание. Игнат стал всерьёз одержим тем, чтобы победить меня.       Не так давно он заявлялся в дом моей семьи в моём родном городке, говорил с мамой и Карин. Сьюзи тогда, к сожалению, не было дома, иначе она бы его выгнала. Меня бесит тот факт, что мама открывает дверь всяким проходимцам, а Карин было даже интересно поболтать с Игнатом. Он говорит, что защищала мою честь. Но мою честь куда лучше защитила бы запертая дверь. Я сто раз предлагал маме нанять охрану, но она против. Я не могу нанять охранников без её согласия и уж тем более не могу распоряжаться, кто может входить в её дом, а кто нет. Остаётся надеться на полицейский пост невдалеке от дома.              Что будет, если Игнат выиграет Ковбойский конкурс? Он растрезвонит о своей победе по всем каналам. Это унизительно – когда кто-то хвалится победой над тобой. Я не считаю себя менее талантливым или меньше достойным первого приза. И я буду сражаться, как лев, чтобы одолеть Игната. Ну, или как Камышовый кот. Потому что когда соревнование перестаёт быть просто игрой – это уже серьёзно.              Лежащая рядом Либерти открывает глаза. Я отрываюсь от ноутбука и нежно целую её.       – Доброе утро, Енотик.       Либерти очень волнуется о том, примут ли её в группу и потому не может уснуть, а потом не может проснуться утром. К тому же, суд над ранившими меня парнями ещё не завершён, и это тоже добавляет нам нервотрёпки. Но мы стараемся меньше думать о суде и больше – о музыке.       Я верю, что первое большое выступление Либерти пройдёт хорошо. А через два дня мы дадим маленький концертик в Портленде: я буду петь, Либби – аккомпанировать на синтезаторе. Так Либби сможет потренироваться выступать перед настоящей аудиторией. Если даже Тони, Дик и прочие не согласятся взять её в «Звериные Души», мы всегда сможем выступать дуэтом. Я буду петь любовную лирику, которую сочинил в честь неё, а Либби – играть на синте и заряжать меня новым вдохновением.       Песня для Ковбойского конкурса тоже почти готова. Боб написал к ней отличную музыку. Осталось отрепетировать как следует, а заодно доработать шоу. Я люблю выступать на уличных сценах – там проще использовать пиротехнику, да и на свежем воздухе играется совсем по-другому.       – Опять я всё проспала. – Либерти выбирается из постели и бредёт в ванную. Я любуюсь её ночнушкой со смешным котёнком.       Пока жена умывается, я наряжаюсь в костюм Джокера. Наносить грим времени нет, и я использую маску.       – Здравствуйте, миссис, – приветствую я Либби. Та от неожиданности подскакивает.       – Фрэнк! Ты меня напугал!       Мы начинаем хохотать, как сумасшедшие. Такого рода карнавал у нас в квартире почти каждый день.        Отсмеявшись, мы начинаем строить планы на день. Можно дорисовать совместную картину, начатую ещё неделю назад. Можно поиграть в Just Dance. А можно просто пройтись по Портленду с кульком конфет и пофоткаться. На последнем варианте мы и останавливаемся.       Вообще-то, у нас есть профессиональный фотограф, Ксантипп, но постановочные фотосессии – это работа, а забавные кадры, снятые на телефон – это совсем другое.       Мы одеваемся как можно ярче и выходим на улицу. Уже середина февраля, но в Мэне ещё лежит снег. Я люблю свой штат: снег – это красиво.       Чтобы не так бросаться в глаза фанатам, я закрываю волосы шапкой с четырьмя ушами. Два уха закрывают мои собственные уши, а ещё два торчат на макушке, как у кота. Я приобрёл эту вещь на интернет-распродаже, и она очень меня веселит. На глаза я надеваю синие очки.       Либерти надевает свою шапку в виде енота с висящими лапами. Маскироваться ей пока не надо, её никто не знает.       Следом за нами на небольшом расстоянии идут два телохранителя. Одного из них по иронии судьбы зовут Дерек, как моего музыкального соперника. Второго мы называем просто Шкаф.       Дерек и Шкаф бредут, непринуждённо болтая, изображая обычных друзей. Возможно, они даже обсуждают нас – мне всё равно. Главное, что эти двое защитят нас в случае нападения. После истории с ножом я опасаюсь ходить без охраны, особенно с женой.       Пока мы с Либерти фоткаемся около здания с колоннами, Дерек и Шкаф залипают у витрины газетного киоска.       – Шеф, – окликает меня Дерек. – Взгляните сюда. Это может быть интересным.       Я подскакиваю к витрине. В самом её центре висит журнал «Изнанка галактики» - типичная жёлтая пресса о звёздах. На обложке журнала – моё лицо.       «Фрэнк Тарсен позорит ЛГБТ-движение» – гласит заголовок.       – Так-так-так. – Я покупаю журнал и открываю нужный разворот. Либерти тоже утыкается в текст.       Журналист под псевдонимом Жёлтый Краб пишет о том, какой я ужасный. Что мои песни о геях и трансах оскорбляют радужное движение, так как сам я к нему не принадлежу. Мои герои, якобы, ведут себя слишком вызывающе, чем только усиливают ненависть традиционалистов к ЛГБТ. В качестве примера приводится песня «Муха».       – Бедная «Муха». И чего все к ней так привязались? – вздыхает Либерти.       – Ничего она не бедная. Она популярна. «Мухе» многие могут позавидовать. – Я отдаю журнал Дереку. – Мои лирические герои такие, какими я хочу их видеть. И мнение всяких Жёлтых Крабов жёлтой прессы мне побоку.       – Плохо, если твои песни и вправду кого-то так оскорбляют. На тебя могут наложить санкции. Или появятся новые психи с ножами. – Либерти выглядит испуганной.       – Журналист написал статью. Таких статей про меня тысячи. И никаких санкций ещё ни разу не было. Кто их накладывать-то будет? Не надо париться. Все эти доводы – просто ржака.       Я вырываю из журнала лист со статьёй и делаю самолётик. Самолётик летит в сторону Шкафа. Тот ловит его и запускает обратно. Какое-то время мы играем, потом я отдаю игрушку Либерти и жестом приглашаю всех идти дальше.       – ЛГБТшники зря подгоняются, – рассуждаю я на ходу. – Если я буду петь о студенте, то наверняка оскорблю какого-нибудь студента. Если буду петь от лица женщины, мне скажут, что я оскорбляю женщин, ибо сам женщиной не являюсь. Если же я буду петь только от лица мужчин, то феминистки не преминут заявить, что я оскорбляю их чувства! Чужие мнения такие забавные. Люди сами не знают, чего хотят. Говоришь о них – позоришь. И не говоришь – позоришь.       Я начинаю громко петь «Муху». Либерти и оба охранника её подхватывают, и мы хором исполняем хит от начала до конца. На нас даже смотрят прохожие, но, кажется, не знают, что я Фрэнк Тарсен. Они думают, что мы просто весёлые студенты музыкального колледжа.       Моё горло уже совсем поправилось после простуды и попытки меня задушить, так что я могу петь, как раньше. Рука уже тоже почти не болит. Я здоров и готов к новым подвигам.              Мы долго гуляем, фотографируясь и выдумывая разные шутки. Наконец усталость берёт своё, и мы поворачиваем к дому.       Наша яркая высотка видна издалека. Выбирая квартиру, я искал самый пёстрый дом в нужном ценовом сегменте. Я мог бы купить себе особняк, но мне почему-то хотелось именно квартиру. Чтобы обязательно на высоком этаже, и чтобы она не была похожа на дом моего детства.              Около дома мы замечаем странную толпу с плакатами.       «Фрэнк Тарсен оскорбляет чувства ЛГБТ», «Радуга безумия или Радуга позора?», «Тарсен, кончай выпендриваться!» – вот что кричат надписи. Дерек и Шкаф встают по бокам от нас с Либерти.       – Шеф, может, стоит вызвать подкрепление? – предлагает один из охранников.       – Думаю, с ними можно поговорить. – Я снимаю очки, шапку и бесстрашно шагаю к толпе.       – Здравствуйте, дамы и господа. Вас что-то не устраивает в моём творчестве?       – Тарсен! – шумят демонстранты. – Явился! Хватит выпендриваться за наш счёт! Позорь себя, а не других!       – Чем же я могу вас позорить, уважаемые?       – Из-за твоих эпатажных песен все думают, что ЛГБТ-сообщество – сборище безбожников, хулиганов и сексуально распущенных людей! – заявляет женщина в меховых наушниках.       – Странно, если люди составляют своё видение по моим песням, а не по вашим агитматериалам, – ухмыляюсь я.       – Твои песни очень популярны, – с ненавистью замечает парень в кепке.       – Так сочините свои, которые достигли бы такой же популярности.       – Сколько ещё ты будешь воображать себя одним из нас? – выкрикивает кто-то из задних рядов.       – Я всего лишь придумываю лирических героев и сценический образ. Я актёр.       – Почему бы твоим героям не быть гетеросексуальными?       – Вы же сами регулярно говорите, что важно не с кем человек спит, а что он из себя представляет. – Мне становится смешно.       – Твой эпатаж подаёт подросткам плохой пример, – продолжает наезжать женщина в наушниках.       – Плохой пример? Персонаж-гей – это плохой пример? Не любите вы себя, ребята.       – Ты сам сплошной антипример. Все эти плевки со сцены, демонстративная грубость, нелепые шутки…       – Согласен, я очень плохой. – Я плюю себе под ноги и начинаю двигаться сквозь толпу. На долю секунды мне кажется, что сейчас эти люди на меня набросятся, но они покорно расступаются.       Либерти в сопровождении охранников проходит за мной. Толпа снова начинает возмущаться, но трогать нас не пытается: видимо, пикет не санкционирован, и никто не хочет проблем. Мы скрываемся в подъезде и выдыхаем с облегчением.       – Как ты не побоялся?.. – шепчет Либерти.       – Бояться скучно, – шучу я.       Мы поднимаемся на лифте на наш этаж. На площадке стоит кромешная темнота. Вообще-то лампы должны загораться от шума, но они нас, как обычно, игнорируют. Мы с Либерти несколько раз хлопаем, после чего свет наконец включается. Становится светло и уютно.       Я расписал все стены на площадке своими рисунками. Здесь животные, растения и непонятные психоделические узоры. Соседи были в восторге, когда увидели результат.       Мы отпускаем охрану и проходим в квартиру. Я включаю чайник и заваливаюсь в кресло, стоящее на кухне.       – Надеюсь, эти типы не будут пасти нас около подъезда, – выдыхает Либерти.       – А мы сегодня больше никуда и не пойдём. Они замёрзнут и уйдут. А завтра опять охрану с собой возьмём. Да они неопасные. Пусть выскажутся и успокоятся.       – В ноябре был скандал с мальчиком-самоубийцей, в декабре – парни с ножом, теперь недовольные секс-меньшинства… – Либерти зябко передёргивает плечами.       – Быть звездой иногда непросто.       Я включаю телек. По музыкальному каналу анонсируют новый клип «Можно всё», который вот-вот выйдет. Ведущий пафосно заявляет, что «В паутине» – достойный ответ нашей «Мухе».       – «Муха» всё равно лучше! – Я показываю в телевизор сразу два фака.       Ведущий включает пару отрывков из клипа. Игнат и его компания кривляются, привязанные к гигантской паутине. Это выглядит вполне даже ничего. Щёку Рекса украшает крупная царапина – я слышал, что ему дал грифом «Джексона» по лицу какой-то пьяный фанат. Стив старается выглядеть как можно более скорбно, с его весёлой причёской это мало сочетается.       Я уважаю Рекса за спокойную уверенность в себе. Радуга кажется родственной душой за любовь ко всему яркому. Игнат и Мэтт – самые талантливые из пятёрки музыкантов, с ними невозможно не соревноваться. Леви всегда казался мне наименее интересным участником квинтета. С тех пор, как Игнат погряз в наркотиках, Леви стал и. о. фронтмена, но, на мой взгляд, он плохо справляется с этой ролью.       – А я ведь даже полностью не слышала ни одной песни «Можно всё»! – спохватывается Либерти. – Рекс Пастер говорил мне послушать, а я так и не собралась.       – Вот и не надо их слушать! – Я делаю страшные глаза. – Давай лучше пересмотрим какой-нибудь наш концерт. Тебе нужно как можно лучше вписаться к группу.              

ЛИБЕРТИ ТАРСЕН

      Я сама предложила Фрэнку взять меня в группу, но чем ближе прослушивание, тем меньше я в себе уверена. То, что казалось весёлым приключением, вдруг обрушилось на мои плечи грузом ответственности.       Что, если я не оправдаю доверие Фрэнка? Подведу группу? Облажаюсь на первом же концерте, и нас засмеют? Тони и так меня не любит, а после такого он меня просто съест заживо. Да и как я смогу показаться с Фрэнком на публике, если будут ходить слухи о том, что я ничего не умею и состою в группе только из-за мужа? Чужое мнение никогда меня особо не волновало, но тут я впервые в жизни чувствую страх перед людьми.       «Твоё имя не заявлено в программе концерта. Если ты сыграешь плохо, я просто никому не скажу, кто сидел за клавишами, а в лицо тебя пока никто не узнает», – успокаивает Фрэнк. С таким планом мне становится чуть легче.       Мою уверенность в себе подрывает ещё поездка во Флориду. Мы с Фрэнком оказываемся среди звёзд музыкальной сцены, и я совершено теряюсь. Люди с обложек крутых журналов ходят мимо нас, перекидывались фразами с Фрэнком, а я стою, окаменев.       Фрэнк запросто окликает Рекса Пастера и болтает с ним о мелочах. Они договариваются послушать новые песни друг друга. Фрэнк представляет меня Рексу, и я чувствую себя маленькой и глупой на фоне его двухметровой фигуры.       – Звёзды – такие же люди, – говорит Фрэнк, когда мы остаёмся вдвоём. – Не надо бояться. К тому же, все они сосредоточены в основном на себе и на веселье. Не переживай об их мнении. Они забудут о тебе через пять минут.       Слова Фрэнка одновременно успокаивают и огорчают меня. Если всем всё равно, это тоже не очень приятно.       Вернувшись в Портленд, я начинаю заниматься на синтезаторе ещё усерднее. Из колледжа меня отчислили, и пути назад у меня нет. Я должна стать настоящим музыкантом.       Фрэнк поддерживает меня во всём. Когда он рядом, мысли о музыкальных неудачах быстро уходят на второй план. Однако их то и дело сменяют другие. Я боюсь новых нападений на Фрэнка. Все эти сумасшедшие фанаты и антифанаты, внезапно обидевшиеся секс-меньшинства, которые Фрэнк всегда так уважал, нестабильные подростки и разные недоброжелатели… Я не уверена, что Дерек и Шкаф смогут нас защитить, если всё станет серьёзно.              

***

      Перед зданием, где состоится сольный концерт Фрэнка, обнаруживается группа людей с радужными флагами.       «Фрэнк, меняй репертуар!» – кричат они.       Шофёр подвозит нас к служебному входу, где никого нет. Мы ныряем в здание раньше, чем демонстранты успевают что-либо сообразить.              Концерт проходит неплохо. Я почти падаю в обморок от волнения, но умудряюсь сыграть всё верно. Зрители бурно аплодируют. Фрэнк представляет всем меня, свою жену. Овации становятся ещё громче.       Свершилось. Я больше не инкогнито. Моё лицо будет завтра на всех сайтах, во всех журналах, где печатают статьи о Фрэнке. Об уходе Эндрю ещё никто не знает, но, как только информация о нём просочится в СМИ, все начнут обсуждать мою кандидатуру и говорить, что Эндрю выгнала я.       Постепенно мне становится лучше, возвращается желание веселиться и шутить. Что бы ни говорили, любую славу – плохую и хорошую – мы с Фрэнком разделим на двоих.              

С ФОРУМА В ИНТЕРНЕТЕ

      A: Что вы думаете о жене Тарсена?       B: Ну, она вроде как нормально играет на синте.       C: Она для меня тёмная лошадка. Я всё ещё не понял, чем она заинтересовала Фрэнка.       D: Я была на концерте в Мэне. Это было интересно, но очень нетипично. Как будто другая группа. Лирические песни.       E: Стареет Кот. Скоро котят заведёт и совсем с эпатажем завяжет.       F: Игнат к тому времени как раз снаркоманится, и обе легенды канут в Лету.       G: Не каркай! Всё будет хорошо! У ребят ещё полно пороха в пороховницах, и эпатажа тоже в запасе немало.       H: Ждём новых выступлений и альбомов! Игнат вроде говорил, что что-то пишет.       I: Попробуйте только облажайтесь, кумиры, я вас своими руками придушу.