***

      Я ненавижу четверги. И вторники тоже, но сегодня не их день. Два раза в неделю мы с папой ездим в город на эту глупую арт-терапию, где из меня пытаются сделать нормального ребёнка.       Я не хочу прогуливать школу. Мне нравится идти в неё за ручку с братом, тягать его за рукав на переменах. И что, что я не разговариваю? Он понимает меня, так или иначе. Читает между строк. С Ноэлль тоже весело. И хотя она говорит, что своим пристальным взглядом я пугаю её, мы всё равно садимся с ней вдвоём на переменах и делаем домашнее задание, чтобы после школы было больше времени на приставку.       Но по четвергам и вторникам наш план не работает. Я провожу до четырёх часов вне дома, а потом мама приходит домой с работы и дополнительно натягивает мне программу. На Ноэлль– то есть, на приставку, времени не остаётся.       Я раздражённо выдохнул — практически единственный звук, с которым моей семье приходилось работать. Не уверен, почему я не разговариваю. Я хотел бы выяснить, но арт-терапия не помогает, и я не уверен, что другое могло бы помочь. Когда меня просят ответить, я всегда отвечаю, но только в своей голове. Ни слово не покидает моего рта. Зато мой брат, яркая звёздочка, мерцающий путеводитель, понимает жесты, — и это моё спасение. А другого мне и не надо.       Папа поёжился от звука, хмыкнул и продолжил вести машину, словно ничего не услышал. Я натянул пушистый капюшон куртки на затылок и выглянул в окно. Мы только недавно выехали из Родного города, так что сейчас, наверное, чуть позже восьми утра. Да, наверняка около восьми десяти, потому что на отрывном календаре Азриэля написано, что рассвет сегодня в 8:10, а сиреневое небо — как раз рассвет.       Немногие монстры испытывают трудности с пробуждением зимой. Мама говорит, что у монстров есть чёткие внутренние часы, и одна мысль о пробуждении в семь утра будит их ровно в семь утра. У меня иначе. Я встаю не раньше солнышка. Не знаю, так ли у других людей.       Я прижался коленями к сиденью перед собой и тихо, чтобы папа не заметил, расстегнул удушающий меня ремень безопасности. Последние дни поездка длительностью в час становится ещё большей пыткой. Я заслушал все песни в плеере до дыр, и даже Десс не может предложить мне чего-то нового. Играть в портативку мне наскучило ещё в прошлом месяце. А книгу я в руки ни за что не возьму — меня всегда укачивает.       Я потянулся с места и снова выглянул в окно, но в этот раз не на небо, а под колёса машины. Снег здесь чистый и блестящий. В городе по дорогам тянется грязь, от которой папе приходится потом отмывать машину. ***      Папа натянул мне шапку на уши и вывел из машины. Я вдохнул запах городской зимы, и мне тут же запахло коричными булочками. Папа заметил, как я с распахнутыми глазами озираюсь по сторонам, и рассмеялся своим привычным глубоким голосом, который я узнаю из тысячи, даже будь он в костюме Санта Клауса.       — Голоден, а? Ты же ел только два часа назад.       Я подпрыгнул и схватил его за рукав. По взгляду было очевидно, что я совсем не голоден, а просто хочу утолить грусть по поводу этого чёртового серого места.       — Ладно, я куплю тебе что-нибудь. Только не съедай всё, хорошо? Оставь себе на обратный путь. — Папа взглянул на время. — У нас пятнадцать минут. Поешь по пути, ладно?       Он без раздумий схватил меня за руку и повёл в только-только открывшуюся у больницы пекарню. После зимы она наверняка закроется — летом никто за свежими горячими булочками не пойдёт.       Но я и тут же изменил своё мнение. Войдя внутрь, меня встретила деревянная приятно пахнущая мебель (я не знал, что такое бывает!), милая немного полная продавщица и целые стеллажи сладкого. Я прильнул к одному из них и стал рассматривать содержимое.       — Ох, малыш, не трогай руками, пожалуйста!       Я, конечно, не ответил, но руки убрал и смущённо вытер следы рукавом свитера.       — Простите его. Мы нечасто бываем в городе. — Они друг другу улыбнулись, и я со спокойной душой вернулся разглядывать сладости.       — Крис, — папа положил руку мне на плечо, — у нас мало времени. Я просто куплю тебе коричную булочку, как мама готовит, и нам нужно идти, хорошо?       Я обиженно посмотрел на него и пожалел, что не могу толком возразить, так что просто кивнул. Женщина за кассой взяла целлофановый пакет, захватила им коричную булку и вручила папе. Он расплатился, и мы поспешно выбрались из пекарни, а я смотрел только на пакет с булочкой в руках.       Как папа и обещал, я ел её по пути, пока мы проходили регистрацию в больнице. Он довёл меня до самого кабинета, посадил в кресло в зале ожидания и забрал у меня булочку.       — Я оставлю её в машине. Доешь на обратном пути, ладно?       Я неохотно кивнул.       — Мне нужно будет кое-куда заехать. Если не приду вовремя, просто оставайся здесь, в зале ожидания. И никуда не уходи, Крис, я серьёзно. Если мама узнает, что ты хоть мгновение числился пропавшим, она будет возить тебя сюда сама и учить с тобой математику в машине.       Я поморщился, но моё выражение лица быстро сменилось не любопытство, и я дёрнул папу за рукав. На моём языке жестов это означало «расскажи что-то».       — Что? Куда я еду?       Я кивнул и незаметно улыбнулся.       — Ты расстроишься. В торговый центр.       Я посмотрел на него распахнутыми глазами и запрыгал на месте, сложив вместе ладони.       — Нет, нет и нет, Крис. Я не могу взять тебя с собой. Во-первых, я еду присматривать, ээ, подарок твоей маме (а моим детям подарок подарит Санта..), а во-вторых, у меня всё ещё есть работа, которую я прогуливаю здесь, с тобой.       Я прикусил губу, и он погладил меня по голове.       — Я знаю, что ты хочешь увидеть сверкающие огни большого города, как Десс и Ноэлль. Но у нас правда нет времени ездить в город каждые выходные. Обещаю, я возьму отгул перед Новым Годом, и мы обязательно прогуляемся везде-везде, где ты захочешь.       «Правда-правда?» — хотел спросить я. Вернее, я и спросил, но папа этого не услышал. Папа снова погладил меня по волосам и опустил тяжёлую руку.       — Не буду терять времени. Просто веди себя хорошо на сеансе, ладно? И не рисуй на полу, он для этого не предназначен.       Он обнял меня. Я обнял его в ответ. Даже если мои руки не доходили ему и до плеч.       — Не говори маме, что я искал ей подарок. Я куплю тебе что-нибудь за молчание. И твою терпеливость. Хорошего дня.       С этими словами он отпустил меня, на секунду в последний раз нажав мне на плечо, и скрылся по коридору. Я не мог докричаться до него своим «и тебе хорошего дня, папа», так что я просто надеялся, что он и сам понял. ***      — Какие вы сегодня все нарядные! — начала терапевт, приложив сложенные руки к щеке. Я сидел в кругу вместе с остальными детьми. В преддверии Нового года девочки пришли в милых свитерах с сердечками и снежинками, некоторые — с блестящим гримом на лице. Мальчики в основном были одеты в типичные свитеры с оленями, ёлками, или просто однотонными. Мне было этого не понять. За неимением местных магазинов у нас в городе все носили что-то разное, часто вручную связанное.       — Один Крисси пришёл как обычно, — сказала девочка, чьего имени я не помнил, но знал, что она в группе самая-самая младшая.       — Зато пахнет корицей, — сказал кто-то рядом со мной. Мальчик, сидевший рядом со мной, спросил, так ли это, и потянул ко мне свой пятачок, отчего я подпрыгнул.       — Дети, дети! — замахала руками терапевт. — Во-первых, Крис всегда вкусно пахнет, у него этого не отнять. — Я закусил губу и отвёл взгляд в пол. — А во-вторых, давайте начнём занятие, чтобы вы пошли гулять как можно скорее.       Я был в группе самым старшим и самым высоким, отчего ко мне было повышенное внимание. Зато я мариновался в одной группе с детьми, у многих из которых тоже были проблемы с речью.       — Я бы хотела, чтобы сегодня мы вместе нарисовали природу. И не спящую, как сейчас, зимой, а живую, как весной! — Дети непонимающе посмотрели на неё.       — Я в садике мы рисуем снежинки и снеговиков.       — Ага, ага, и ёлки!       — Ёлки весело рисовать. У меня лучше всех получается новогодняя звезда!       — А ёлку можно нарисовать? Он «спит» или «живёт»? Я хочу нарисовать ёлку, я никогда не рисовал!       — Ты можешь нарисовать ёлку, Курель. Хоть целый зимний лес. Я просто предлагаю друзья, а потом вы можете нарисовать всё, что хотите.       — А зачем вы предлагаете, если мы всё равно нарисуем то, что хотим?       — Я предлагаю идеи, Эред. К тому же, разве вам не интересно, что происходит с весной внутри вас, когда наступает зима? Она всё ещё цветет, или, может, тоже спит, как и весна снаружи? — Она обратилась к детям, лучезарно улыбаясь и прикладывая руку к душе.       — Я тогда буду весну рисовать!       — О, и я, и я! Давай вместе сядем!       — А я шарик хочу нарисовать.       — А если мне зелёный не нравится? Не хочу зелёным рисовать, мисс Грейтфел.       — Ну, мы же рисуем природу в нашей душе. Она может быть хоть зелёной, хоть красной, хоть белой!       — Тогда нарисую жёлтые листья. Спасибо, мисс Грейтфел!       Дети разбежались по своим излюбленным рабочим местам, а я остался клевать носом на полу.       — Крис, дорогой, всё хорошо?       Я подпрыгнул, когда она коснулась моего плеча, и тут же успокоился, увидев перед собой струящееся розовое платье, а не белую рваную накидку. Я посмотрел ей в глаза, поспешно кивнул и встал с пола.       — Кажется, ты всё ещё не проснулся. Мне повторить?       Я покачал головой.       — Я бы хотела, чтобы ты нарисовал именно природу, Крис. Но я не стану тебя уговаривать.       Она ушла к другим детям, и я проводил её взглядом.       Посреди комнаты стоял большой мольберт. Я всегда садился за него, потому что он был слишком большим для большинства детей, и мне никогда не приходилось бороться за это место. Я плюхнулся на мягкое сиденье и с минуту разглядывал пустой белоснежный холст. Мисс Грейтфел, а следовательно, потом и родителям, не нравилось, когда я за полтора часа оставлял холст в первозданном виде.       «Я бы хотела, чтобы ты нарисовал именно природу, Крис.»       С одной стороны, она не приказывает. Но с другой, если я начну рисовать оленей, будет ли это считаться проигрышем?       Она дала мне задание. Она терапевт, и знает, что говорит. Она так или иначе сделает обо мне выводы, о которых я ничего потом не узнаю, если вовремя не подслушаю за родителями.       Я схватил кисточку, обмакнул её в зелёную краску и мазнул по холсту. Но когда я поднял взгляд на холст, я увидел, что краска чёрная.       «Да ладно?» — спросил я себя, опуская взгляд на кисточку. В эту секунду мне на штанину капнула зелёная краска. «Это так просто не перекрыть, но я попробую».       Осторожно, как мог, я вытер мазок салфеткой, снова обмакнул кисточку в ярко-зелёную краску и провёл зелёной кисточкой по холсту. Но на меня смотрела глубоко-чёрная полоса.       «Ч-что-то с лампочками?» — Ещё одна зелёная капля упала мне на штанину, моя дрожащая рука не могла опустить кисточку. Я поднял голову к потолку, к лампе, нависшей надо мной как нимб. И она казалась мне тусклой, хотя интуиция говорила, что всё исправно.       Когда я опустил голову и снова взглянул на холст, я почувствовал себя запертым. Тело прилипло к стулу, а я заметил, что всё вокруг какое-то слишком тёмное.       Я оказался в пустоте. В пустоте!       Меня стало тошнить. Я пытался позвать мисс Грейтфел, но горло сжалось. Всё вокруг чёрное, и звуки детей замедлились, стали быть похожими на звуки ада из баек, про которые рассказывала мне Десс. Я схватился за грудь и беззвучно ахнул, когда надо мной нависла фигура. Его фигура. ***            — Кого ты боишься, Крис?       «Его» — показал я жестом наверх. Не ангела, конечно. Скорее, демона. Но он и не демон, точно.       — Твои родители рассказали, что ты видишь «существо», которое тебя пугает.       — Крис, посмотри на свои рисунки и скажи, любым доступным тебе способом: где-то на этих рисунках есть Он?       Я кивнул. «Да, везде» — хотел сказать я.       — Можешь показать, где конкретно? Я.. не могу разобрать на твоих рисунках, что есть что.       Я понял, что даю ей не то, чего она хочет. Она хочет чёткий образ, фигуру, чертёж, с которым она могла бы работать. Но я знаю меньше её, так как мне объяснить, что я вижу?       Всё, на что мне хватило ума, — это распахнуть руки на всю комнату. Но даже этого было мало. Он таился в каждой снежинке, каждой травинке.       — Он там, где я, — в последний раз и до сих пор заговорил я. — Но я не там, где он.       Я увидел, как слетели разом вороны с подоконника. Он показал, что слышал, и с тех пор я не открывал рта, чтобы случайно снова о нём не заговорить.        ***      Когда я открыл глаза в следующий раз, я очнулся в углу кабинета арт-терапии. Внезапно меня заметили, словно не видели, как я перебрался сюда.       Я с трудом пошевелился. Ощущения в теле были такие, словно меня бросили через всю комнату. Когда я поднялся, мисс Грейтфел подбежала ко мне и подхватила меня.       — Ты сонный? Или тебе плохо?       Я кивнул. И то, и другое. Она подвела меня к зоне отдыха и усадила на низкий плюшевый диван.       — Ты закончил рисовать?       Сначала я собирался покачать головой: нет, я же сделал всего один мазок. Но мысль о втором мазке заставила комнату потемнеть, но уже не из-за Него, а от моей собственной усталости. Так что вместо этого я кивнул.       — Я позвоню твоему отцу. Пусть заберёт тебя пораньше.       Она обернулась, чтобы забрать мой рисунок, параллельно доставая телефон из кармана. ***      Голова всё ещё неестественно раскалывалась, хотя я больше не чувствовал Его присутствия. Мисс Грейтфел принесла мне стаканчик воды, но я отпил лишь половину. Остальное время я через стаканчик смотрел на пятна краски на моих брюках. Хотя я помнил лишь две капли, кажется, пока я был в отключке, мне на штанину выкапалась вся кисточка. Я просто надеялся, что мама не будет ругаться, или что у папы есть идеи, как всё исправить. А ещё я старался думать о недоеденной булочке и возможных подарках — сладкое помогает против головной боли.       — Крис? — Папа внезапно появился передо мной, но я не дёрнулся, а только распахнул опущенные глаза. — Я могу тебя коснуться?       Я кивнул коротко, едва заметно. Он сел рядом со мной и неловко положил руку мне на плечо.       — Мне жаль, что так вышло. Готов ехать домой?       Я кивнул снова, уже заметнее. Да, домой.       — Хорошо. Тогда вставай, и...       — Азгор Дримурр? — позвала сзади него мисс Грейтфел.       — Ох, да? Добрый день, снова.       — Здравствуйте. Я бы хотела перед вашим уходом поговорить о рисунке Криса.       Они отошли в её личный кабинет. Если подумать, я никогда не видел, чтобы родители других детей из моего кружка так часто входили в её кабинет, как мои.       Когда папа вышел из её кабинета и попрощался, он бесцеремонно повёл меня к выходу, а я гадал, что такого про меня сказали. Затем папа протянул мне рулон с моим рисунком, я взял его и зачем-то развернул.       Но это был не обычный мазок, каким я его помню. Это было размашистое абсолютно чёрное дерево, с ветвями, тянущимися во все стороны, словно картина была объёмной.       Пот на моей спине резко охладел, руки ощутились тяжёлыми, когда я рассматривал Его рисунок. Это было дерево, но необычное. Мазки шли резко и грубо, словно тому, кто рисовал, было очень больно, или словно их рука грозила вот-вот отвалиться, а потому им нужно спешить. Рассмотрев мазки поближе я понял, что рисовались они даже не краской. Чёрная краска в кабинете арт-терапии была скорее тёмно-серая. Но этот цвет был всепоглощающим. И как он сразу не заметил, когда вытирал её с холста в первый раз? Ведь салфетка даже не испачкалась, краска просто испарилась, словно он её сжёг.       Когда мы вышли из больницы, на улице было уже светло. По пути к машине я выкинул этот проклятый рисунок, и даже не в урну, а просто на землю. Пусть промокнет в снегу и исчезнет, неважно.       В машине меня ждала маленькая пачка картофельных чипсов с новогодним дизайном, недоеденная коричная булочка и пряник в виде снеговика на утро, а ещё большой пакет, который мне запретили открывать.       Я сел у окна и постарался ни о чём не думать, отчего вскоре провалился в сон.        ***      На следующий день мама сказала мне, что я больше не буду ездить на арт-терапию. Может, я больше и не увижу ту пекарню, но это и не так важно. Я улыбнулся ей и с удовольствием откусил снеговику вишнёвый шарф.