Часть 3

Молчание стало физическим, густым, как смола. В нём было только её прикосновение и яростная, неистовая дробь его сердца под ладонью — отсчёт последних секунд старой жизни. Точка невозврата была пройдена. Одно её прикосновение заставило его желать её так сильно, что ему стало абсолютно плевать на поступок Ай Эна. И Чан пал. Не сдался — пал, сокрушённый чувством потребности в ней, которое оказалось сильнее всех его принципов. Его порывистый и жадный поцелуй был актом капитуляции и штурма одновременно: грубым, отчаянным, горьким от осознания. Признанием в том, что только она могла быть для него спасением и той, что способна принять его настоящего. И не только его. Руки Ай Эна на её бёдрах в ответ впились с такой силой, что боль пронзила кожу, — последняя попытка удержать рушащуюся реальность. Но почти сразу железная хватка истончилась до дрожи, а затем перешла в медленное, нежное скольжение по её бёдрам и животу, будто он заново открывал контуры её тела. Его губы, сухие от крика, прикоснулись к её шее — и этот поцелуй был уже не вызовом и давлением, а приглашением к дальнейшему действию. Словно изучаю свои границы Ай Эн касался тела Лии, наблюдая как его хён оказался повержен этой женщиной, практически без боя. Чан с трудом оторвался от губ Лии, его дыхание — тяжёлое, рваное. Взгляд, потерявший фокус, скользил по её лицу, по тому, как её кожа откликается на чужие, такие чувственные ласки. В его глазах бушевал не шторм, а сгустившаяся, неподвижная тьма из боли, тоски и того самого запретного, тёмного голода, который он долго хоронил в себе. Вопрос в них висел немой, но оглушительный. Лия ответила ему долгим, бездонным взглядом — в нём не было страха, только вызов и готовность принять всё. Затем она медленно, намеренно, как ставя точку в споре, перевела глаза на Ай Эна. — Йенни... — голос Чана прозвучал хрипло, как у человека, сделавшего выбор, и принимающего его неотвратимость. — Это твой выбор. Здесь и сейчас? С ней? Со мной? — Хён?.. — Ай Эн замер, его губы остановились на её коже. Лия чувствовала, как по его телу пробегает волна смущения, нерешительности и дикого, непонятого ему самому ожидания. Она слегка повернула голову в его сторону и наблюдала за его реакцией. — Да, — Чан говорил тихо, с убийственным спокойствием. Его пальцы коснулись подбородка Лии, мягко, но неоспоримо возвращая её взгляд к себе. — Скажи ему. Скажи нам. Чего ты хочешь на самом деле? Только правду. — Я хочу вас, — её голос был тихим, но каждое слово падало, как камень, расходясь кругами по наэлектризованному воздуху. — Обоих. Сейчас. Хочу принять вашу боль, принять её в себя... И тогда Чан развернул её — резко, властно, спиной к себе. Его губы и зубы обрушились на её шею и плечи шквалом поцелуев-укусов, в котором было и наказание, и обещание, и сбрасывание всех масок разом. И это стало сигналом. Молчаливым, абсолютным. И вот оно — согласие. Не словесное, а телесное, окончательное. Ай Эн не отпрянул. Не застыл в нерешительности. Вместо этого его руки, только что нежные и легкие, утвердились. Он обхватил её грудь крепче, уже без тени сомнения, и притянул её к себе, накрыв её губы требовательным, глубоким поцелуем. В этом движении было всё: и принятие условий Чана, и благодарность для Лии, и его собственная, наконец-то обретённая роль в этом странном, новом балансе. Его молчаливое, но абсолютное «да».