Глава 5. Записи о растениях

      Когда тело излечилось от самых жестоких травм, голод превратился из острого недруга в постоянный, изматывающий фон существования. Теневой губоцвет спасал от смерти, но не давал сил. Бинхэ слабел. Мускулы, недавно обретённые в тяжёлых лазаниях, начали терять упругость. Мысли путались чаще, а путь к ручейку с (относительно) чистой водой казался всё длиннее. Именно тогда, лёжа на каменном полу и глядя на свои наскальные записи, он понял: ему нужен прорыв. Нужно было найти что-то питательное. А значит, пришла пора изучить флору Бездны не с точки зрения избегания, а с точки зрения выживания. Пора экспериментировать. На стене у ручья, рядом с первыми примитивными зарисовками пещерного слизнекраба, появился новый раздел. Бинхэ вывел иероглифы: «Флора Бездны». Ниже была подпись мелким почерком: «Заметки собирателя, который очень хочет есть». «О, начинается великое гербаризирование!» — раздался в голове саркастичный голос, как только Бинхэ принялся растирать в своей каменной ступке новую порцию минеральных чернил. «Сейчас мы будем зарисовывать каждую травинку, попутно умирая от голода. Стратегически безупречно.» «Я не умру от голода, если найду что-то съедобное», — мысленно парировал Бинхэ, тщательно выводя первую запись. Он начал с самого легкодоступного и многочисленного — с лишайников.

«Растение первое: Наскальный лишайник…»

Бинхэ потёр подбородок. Как назвать растение, похожее на плешивую зеленую бороду?

«…«Каменная борода». Образует длинные, чёрно-зелёные пряди на влажных стенах у ручьёв. При попытке употребить в сыром виде…»

«Мэнмо,» — мысленно позвал Бинхэ, держа в руках прядь чёрно-зелёных волокон, — «что со мной будет, если оно окажется ядовитым?» В голове послышалось долгий, раздражённый вздох. «Слушай, мальчик. Твоя демоническая кровь — не подарок свыше, но у неё есть пара преимуществ. Она упряма как чёрт. Она цепляется за жизнь. Ты не подохнешь от какой-то жалкой травинки. Токсины, которые уложили бы чистого человека на месте, тебя, скорее всего, только хорошенько помотают. Вырвет, пронесёт, голова раскалываться будет… но не убьёт. Вопрос в том, готов ли ты платить такую цену за свои ботанические изыскания?» «Готов», — твёрдо ответил Бинхэ. Цена казалась приемлемой. Он положил крошечный кусочек лишайника на язык. Расплата оказалась мгновенной. Жгучая горечь, словно он лизнул раскалённое железо, пронзила рот и горло. Он сдавленно вскрикнул, бросился к ручью и начал судорожно полоскать рот, давясь и кашляя. «Великолепно!» — восхитился Мэнмо. «Научный метод в действии! Гипотеза: «Это съедобно». Эксперимент: «Съесть». Результат: «О, мой бедный желудок устроил бунт и пытается сбежать через горло!» Запиши, обязательно запиши.» «Запишу», — хрипло выдохнул Бинхэ, ещё чувствуя онемение на языке. Он вернулся к стене и вывел:

«В сыром виде несъедобен

вызывает сильное жжение во рту и горле, позывы к рвоте. Предположительно, требует длительной обработки».

Следующим в очереди на описание был гриб, росший кучками у самого входа в пещеру, с полупрозрачной, студенистой шляпкой и тёмным пятном в центре. Бинхэ назвал его «Глаз-гриб». Подозревая неладное, он не стал его пробовать, а лишь аккуратно срезал один экземпляр обломком панциря слизнекраба и положил на плоский камень для наблюдения. Через несколько часов шляпка сморщилась, выпустив облачко едва заметной споровой пыли. Бинхэ, стоявший на почтительном расстоянии, всё же почувствовал лёгкое головокружение, а на краю зрения ему на миг померещилось, что тени на стене шевельнулись. Он отступил и сделал пометку:

«Растение второе: Глаз-гриб. Крайне ядовит. Споры вызывают нарушения зрения и восприятия. Не приближаться.»

«Осторожность? О, во мне просыпается гордость,» — проворчал Мэнмо. «Правда, тот факт, что тебе пришлось объяснять себе «не есть ядовитые грибы», несколько эту гордость омрачает. Впрочем, прогресс налицо.» Так началась великая гербаризация. Бинхэ старался быть крайне осторожным с ранее неизученными образцами чужеродной флоры. Но осторожность часто шла вразрез с рассеянностью, которую в нём отмечал Мэнмо. Бинхэ то забывал, куда положил резец, то, зарисовывая растение на уступе, чуть не срывался вниз. «Эй, осторожнее!» — рявкнул Мэнмо, когда Бинхэ в очередной раз поскользнулся. «Твоя голова похожа на дуршлаг для промывки золота — всё ценное утекает, остаётся только тяжёлый песок. Выбери: либо ты здесь, либо витаешь в облаках над своей дивной заклинательской школой. Потому что здесь «витать» — это стать помазком для краски на скалах.» «Я стараюсь не думать об этом!» — мысленно огрызнулся Бинхэ, с силой втыкая резец в стену, чтобы вывести новую засечку, отмечающую условный «день». Линия получилась кривой и глубокой. «Я подавляю это. Работаю. Записываю…» «Подавляешь? Да ты этим дышишь! Эта боль сидит в тебе, как заноза, и отравляет твое сознание. Ты не сосредоточен, ты загнан в угол и мечешься, как зверь в клетке, пытаясь грызть прутья. Следующая ошибка может стать последней. И тогда твои драгоценные записи будут читать только слизнекрабы. Если, конечно, они знают грамоту. Это не сосредоточенность. Это истерика на низких оборотах.» «А что я должен делать?!» — мысленный крик Бинхэ отозвался в тишине пещеры. Он сжал кулаки, чувствуя, как предательские слёзы снова подступают к глазам. «Забыть? Как ты предлагаешь? Просто выбросить из головы всё, что было? Все годы? Его лицо? Его слова?» Наступила пауза. Когда Мэнмо заговорил снова, в его голосе было меньше насмешки и больше… усталой прямоты. «Забыть? Нет. Это невозможно. Да и не нужно. Но нужно перестать позволять этому управлять тобой здесь и сейчас. Иначе следующий гриб, на который ты наступишь, окажется не «глазным», а, скажем, «кишечно-разрывным». И это будет очень глупо и обидно. Особенно для меня.» Бинхэ не ответил. Он глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в руках. Мэнмо был прав. Чёртов старый демон был чертовски прав. Юноша кивнул, больше самому себе, и вернулся к работе. Третье растение оказалось удачным открытием. Мясистое, безлистное растение с восковым налётом, растущее прямо на мокрых от конденсата камнях у ручья. Бинхэ назвал его «Теневой губоцвет». Он отломил небольшой кусочек, тщательно размял и понюхал. Запах был слабым, минеральным. Осторожно лизнув, Бинхэ выяснил, что на вкус оно было кисло-солёным, неприятным, но не вызывало немедленного отторжения. Он съел крошечную дольку и стал ждать. Через час, кроме лёгкого першения в горле, ничего не случилось. Более того, его утихомиренный на время голод отступил, а во рту осталось ощущение влаги.

«Растение третье: Теневой губоцвет. Съедобен в сыром виде. Вкус отвратителен, но утоляет лёгкий голод и, кажется, жажду. Возможный источник необходимых минералов.»

«Наконец-то! Что-то, от чего тебя не тошнит!» — Мэнмо почти что обрадовался. «Правда, «вкус отвратителен» — это многообещающая характеристика для будущего рациона. Мечта гурмана.» «Выбора нет», — просто констатировал Бинхэ, записывая. Но в его груди теплилось ощущение радости. Он нашёл пищу. Настоящую, пусть и мерзкую на вкус. Это была маленькая победа. Но для настоящего прорыва нужны были калории. Бинхэ заметил, что самые необычные растения, суккуленты с мясистыми листьями, росли на самом дне Бездны, у самой кромки лавовых потоков. Там, где жар и ядовитые испарения были сильнее всего. Возможно, они окажутся чем-то полезны?

***

«Мне нужно спуститься туда, вниз», — заявил однажды Бинхэ, глядя с высоты своего грота на тусклое зарево. «Вниз?» — Мэнмо, кажется, даже присвистнул в его сознании. «Ты имеешь в виду туда, где воздух можно резать ножом, а земля норовит прожечь подошвы? Блестящий план. Особенно для того, кто то и дело спотыкается на ровном месте.» «Там могут быть растения, которые дают настоящую энергию. А у меня…» Бинхэ посмотрел на свои руки, «…не хватает сил даже карабкаться по этим чёрным скалам. Если я не найду настоящей пищи, я просто иссякну здесь, в этой пещере.» Мэнмо заворчал, но спорить не стал. «Ладно. Логика в твоих словах есть. Но спускаться по отвесной скале, когда ты голоден и рассеян — самоубийство. Ищи серпантин, тропы, что-то вроде того, по чему ты поднимался. И ради всего святого, не спускайся прямо к лаве. Ищи уступы выше, где есть эти твои «другие растения». И дыши через ткань. Если, конечно, у тебя ещё осталась хоть какая-то ткань, не превратившаяся в унылое тряпьё.» Серпантин нашёлся — узкая, опасная тропа, выбитая, казалось, неведомыми ногами или водными потоками давным-давно. Спуск занял несколько часов. Воздух с каждым чи становился гуще, жарче, едче. Бинхэ разорвал один из менее грязных рукавов своей старой одежды и обвязал им рот и нос. Это помогало, но немного. Наконец, он достиг широкого уступа над медленно ползущей рекой огня. Здесь, в трещинах, куда, по всей видимости, попадал конденсат с более высоких уровней, росло то, что он искал: приземистые, мясистые растения с толстыми стеблями. Именно здесь он и наткнулся на одну странность На чёрном, пористом камне лежала кучка безобидных на вид угольков. Они выглядели как обычные обгоревшие ветви, но при ближайшем рассмотрении Бинхэ заметил лёгкое, почти невидимое фиолетовое мерцание воздуха над ними. В мыслях Бинхэ пометил это для себя, как «подозрительные угольные образования» и, движимый исследовательским азартом (а может и простой человеческой глупостью), решил проверить их на прочность. Он ткнул в одну из кучек носком сапога. Это было ошибкой. «Угольки» не рассыпались. Они мгновенно испарились с тихим шипением, выпустив облачко невидимой пыли прямо ему в лицо. Бинхэ отшатнулся, но было поздно. Он вдохнул. Сначала ничего не произошло. Он стоял, кашляя, недоуменно глядя на пустое место на камне. А потом мир вспыхнул. Не метафорически. Буквально. Всё вокруг — чёрные скалы, багровая лава, даже его собственные руки — внезапно воспламенилось ослепительным, чистым, белым пламенем. Не было жара, не было боли от ожогов, но зрелище было настолько реальным, настолько всепоглощающим, что разум отказался в это не верить. Бинхэ вскрикнул и отпрыгнул назад, к чёрному, бесконечному склону. Ло Бинхэ казалось, что его одежда и волосы — всё пылает. Он забился в тени нависающей скалы, прижавшись к холодному камню, но пламя не исчезало. Оно лизало камни, оно заполняло всё пространство перед его глазами. «Эй! Эй, малец! Держись!» — голос Мэнмо пробивался сквозь огненный рёв, который бушевал вокруг. Звучал он не испуганно, а… раздражённо. «Это не настоящее! Это галлюцинация! Ты вдохнул споры какой-то дряни!» «Горит! Всё горит!» — мысленно завопил Бинхэ, зажмурившись. Но и под веками бушевало белое пламя. «Нет, не горит! Если бы горело, ты бы уже почуял запах своего собственного жареного мяса, а я бы чувствовал разрыв связи! Сосредоточься! Что ты слышишь?» Сквозь рёв пламени Бинхэ попытался прислушаться. И услышал. Низкое, мерное бульканье лавы. Шорох своих собственных движений по гравию. Всё как всегда. «Вот видишь? А что ты чувствуешь? Жар?» Бинхэ, дрожа, протянул руку к месту, где, как ему казалось, полыхало пламя. Он ожидал адской боли. Его пальцы коснулись… холодного, шершавого камня. «Искусственный огонь, детка. Дешёвый трюк. Теперь открой глаза. Медленно.» Бинхэ, всё ещё содрогаясь, повиновался. Белое пламя всё ещё танцевало перед ним, но теперь, с усилием воли, он смог различить сквозь него контуры реального мира: тёмный камень, багровый отсвет лавы. Он заставил себя смотреть сквозь иллюзию, как сквозь дымчатое стекло. И тогда фигуры в пламени обрели форму. Это были не просто языки огня. Это были лица. Знакомые лица одноклассников из школы. Но их выражения были искажены не болью, а… презрением. Холодным, безразличным отвращением. Они смотрели на него сквозь пелену белого пламени, и их безмолвный взгляд говорил: «Чудовище. Демон. Отброс.» Бинхэ сдавленно вскрикнул, снова отпрянув. Боль от этого взгляда была острее любого воображаемого огня. «О, какие милые личики,» — ядовито протянул Мэнмо. «Твоё подсознание, видимо, решило, что простого пожара — мало. Надо добавить социальной изоляции для полного антуража. Безвкусица, конечно. Настоящие демоны умеют создавать кошмары тоньше.» – Его тон резко сменился на командный. – «А теперь прогони их! Они не здесь! Это пыль и твоя собственная боль играют с тобой в жестокие игры! Сконцентрируйся на чём-то реальном! На чём угодно!» «На чём?..» — Бинхэ метался взглядом, пытаясь найти точку опоры. «На моём голосе, идиот! Или на счёте! Считай! Сейчас же!» «Один…» — начал Бинхэ, его голос звучал хрипло и прерывисто. Он сжал кулаки, вонзив ногти в ладони. Боль от этого была реальной, стало одним из якорей, притягивающим Бинхэ к реальности. «Два… Три…» Он считал, шепча числа вслух в пустоту Бездны, поверх воображаемого рёва пламени. «Десять… Двадцать…» Медленно, мучительно медленно, белый огонь начал терять интенсивность. Презрительные лица расплывались, превращаясь обратно в абстрактные языки пламени, а затем и вовсе таяли, как дым на ветру. Через несколько минут, которые показались вечностью, Бинхэ сидел, прислонившись к скале, в поту и дрожи. Мир вернулся в своё привычное, унылое состояние: чёрный камень, багровый свет, вечный гул. «Фух,» — мысленно выдохнул Мэнмо. «Вот это аттракцион. «Фантомный уголь», да? Надо записать: «Растение… какой номер у нас следующий? Да неважно. «Фантомный уголь». При контакте испаряется, выпускает споры. Вызывает сильнейшие зрительные галлюцинации, основанные на внутренних страхах и травмах жертвы. Крайне опасен. Идиот, который его тронет, — ещё больший идиот.» Бинхэ слабо кивнул. Он был слишком измотан, чтобы огрызаться. Когда галлюцинации наконец отступили, оставив после себя лишь чудовищную головную боль и чувство полной опустошённости, Бинхэ едва волочил ноги. Обратный путь вверх по серпантину был мукой. Каждый шаг отзывался эхом в раскалывающейся голове. Он шёл, почти не видя дороги, цепляясь за выступы автоматически. И тогда, в одном из поворотов тропы, его нога зацепилась за что-то мягкое, полуприсыпанное камнями и пылью. Он чуть не упал, ругнулся и, уже собираясь отшвырнуть помеху, присмотрелся. Это был поясной мешочек. Его поясной мешочек. Непростой, а цянькунь, который выдавали всем личным ученикам Лордов Пика. Он думал, что потерял его навсегда в первые секунды падения. Дрожащими руками Бинхэ поднял знакомую вещь, вышитую серебряной нитью. Она была потрёпана, покрыта пылью, но цела. «Ну надо же,» — раздался в голове удивлённо-раздражённый голос Мэнмо. «Необъяснимая везучесть, идущая рука об руку с тотальным невезением. Теряешь сумку в бездне — находишь. Находишь съедобное растение — оно оказывается отвратительным на вкус. Тыкаешь сапогом в незнакомую дрянь — получаешь бесплатный билет в личный ад. Баланс, блин. Вселенная явно над тобой издевается, но делает это с какой-то… извращённой заботой.» Бинхэ не ответил. Он прижал мешочек к груди, ощущая, как в сердце зарождается что-то тёплое, почти забытое — надежда. Это будто придавало ему жизненных сил. Бинхэ ускорил шаг. Вернувшись в пещеру, он первым делом развязал шнурок цянькунь и вытряхнул содержимое на плоский камень. Это было подобно чуду. Несколько плотно завёрнутых в банановые листья рисовых лепёшек. Светок сушёного вяленого мяса. Маленький мешочек с сухофруктами. Ещё один свёрток, но на этот раз с запасной нижней одеждой и парой простых ханьфу — не парадной формы ученика, а практичной тренировочной. И — о, радость! — кисти для письма, несколько стержней туши, небольшой обточенный камень для ее растирания и стопка тонкой, прочной бумаги. Бинхэ схватил лепёшку и откусил. Вкус пресного риса, знакомый до слёз, заполнил рот. Он ел, почти не жуя, чувствуя, как живительная сила разливается по истощённому телу. Потом — мясо, солёное, жёсткое, невероятно вкусное. Он плакал и ел, ел и плакал, вытирая слезы руками, как ребёнок. Насытившись, он сбросил свои лохмотья, долго отмывался в ледяной воде ручья, дрожа от холода, но чувствуя себя почти человеком, и облачился в чистую одежду. Она висела на нём мешком — он сильно похудел, — но это была чистая ткань. И наконец, он взял кисть, тушь и бумагу. Развернул первый лист и начал переписывать свои заметки с каменных сводов своего убежища. Аккуратно, чётким почерком, которому его учили на пике учёных, он переносил на бумагу свои корявые наскальные записи. «растение первое: Каменная борода… Растение второе: Глаз-гриб… Третье: Теневой губоцвет…». Под четвертым растением, с легкой руки Мэнмо названным «Фантомным углём», Бинхэ вывел новую строку, крупно и чётко, словно вырезая предупреждение на собственной могиле:

«ОБЪЕКТ ОПАСЕН. НЕ ПРИБЛИЖАТЬСЯ. НЕ ТРОГАТЬ. ГАЛЛЮЦИНАЦИИ.»

Стены пещеры, испещрённые его прежними попытками, теперь выглядели как древние, варварские фрески. А у него на коленях лежала аккуратная, почти что научная тетрадь. «Хм,» — промычал Мэнмо, наблюдая за этим. «Жаль, конечно. Эпоха наскальной живописи подошла к концу. А там были определённые… первобытные шарм и прямота. «Не есть. Бэээ.» Теперь же всё будет чинно, благородно и скучно. «Не рекомендовано к употреблению ввиду высокой токсичности.» Прогресс, что с него взять.» Но в ворчании старого демона не было злобы. Было даже что-то вроде… одобрения. Бинхэ закончил переписывать старые записи и на чистом листе вывел под эмоциональным предупреждением:

«При контакте испаряется, выпуская невидимые споры. Вызывает мощные зрительные галлюцинации, вынимая наружу глубинные страхи и травмы жертвы. Полный запрет на приближение и контакт.»

Бинхэ отложил кисть, откинулся на спину и вздохнул. В животе была непривычная, приятная тяжесть от еды. На теле — чистая ткань. Перед ним — упорядоченные знания, его оружие против невежества. Грусть никуда не делась. Боль от предательства всё ещё ныла где-то глубоко внутри, холодным осколком. Но теперь она была не единственным, что он чувствовал. Было удовлетворение. Была усталость, но и решимость. И был этот вечно ворчащий, невыносимый старик в его голове, который, кажется, стал чем-то вроде… своего. «Завтра, — мысленно сказал он, глядя на багровый отсвет у входа в пещеру, — спущусь снова. Но уже не буду тыкать ногами во всё подряд.» «О, обещания, обещания,» — усмехнулся Мэнмо. «Ну что ж, посмотрим. А теперь, если не возражаешь, я отдохну от твоего общество. Наблюдать твои жизненные перипетии отнимает у меня больше энергии, чем ты думаешь. И спрячь эти сухофрукты подальше — они пахнут изюмом. Мне это неприятно.» Бинхэ не стал возражать. Он свернул свои записи, спрятал их в цянькунь вместе с остатками провизии, устроился поудобнее на своём ложе и закрыл глаза. Впервые за долгое время сон не пугал его. Потому что даже если придёт кошмар, там, в темноте, будет кто-то, кто сможет назвать его глупым мальчишкой и помочь проснуться.