Глава 1. Судьбоносный удар

      — Я запрошу материалы дела и…       Рогозина не успела договорить: резкий, почти режущий звук её собственного мобильного буквально рассёк фразу пополам. Она вздрогнула, торопливо схватила телефон, будто это был не вызов, а спасательный буй.       — Здравствуйте, дядь Толь… — мягкая, почти детская улыбка скользнула по её лицу.       Но продержалась мгновение.       Улыбка померкла, словно кто-то одним движением стёр её с лица. Зрачки расширились, взгляд застыл. Лицо исказилось так, будто что-то холодное и невозвратимое разом ударило в грудь.       — С-спасибо… — выдохнула она едва слышно, голосом, в котором не осталось ни силы, ни смысла.       Телефон выскользнул из её пальцев, глухо ударился о пол. Галина прижала ладонь ко рту — жест мгновенный, инстинктивный, как попытка удержать крик. Другой рукой она ухватилась за край стола, но пальцы предательски дрогнули, и мир резко накренился.       Круглов взлетел с места, подхватил её под локоть, удерживая, вжимая обратно в реальность своими крепкими, уверенными руками.       Белая дернулась, побледнела, но уже через секунду стояла рядом, не отводя испуганного взгляда от начальницы.       — Галь? — Николай наклонился к её лицу, его собственные глаза потемнели тревогой. — Галя, что случилось? Тише… тихо…       Она не слышала. Не видела. Мир вокруг смыло.       Слёзы хлынули внезапно — обильные, горячие, как весенний паводок, прорвавший плотину. Сорвались по щекам, капнули на его рукав, на пол, на всё, к чему она прикасалась.       Майор осторожно, почти с благоговением, коснулся её лба, убирая челку назад.       Рогозина подняла на него взгляд. В этом взгляде не осталось ни чина, ни выучки — только оголённая до боли человеческая хрупкость.       — П-п… па-па… — сорвалось у неё, разбиваясь о рыдания, о судорожные глотки воздуха.       Колени предательски дрогнули. Тело словно перестало принадлежать ей — стало тяжёлым, ватным, готовым осесть на пол.       — Галя… — голос Николая Петровича сорвался, стал хриплым, будто он сам проглотил её боль.        Он успел подхватить её раньше, чем она успела упасть, крепко удержал за талию, притянул ближе.       Не раздумывая, перекинул её руку себе на плечо — жест уверенный, привычно надёжный — и одним движением подхватил её под коленями. Она почти не сопротивлялась, лишь тяжело дышала, прижавшись лбом к его груди.        Николай перенёс её к дивану и осторожно усадил, словно боялся сломать эту дрожащую, слишком лёгкую на руках женщину.       — У-ум… мер… — сорвалось с её губ сквозь поток слёз.       Это слово упало в комнату, как удар грома — резкий, неумолимый, разрывающий воздух.       Круглов и Белая одновременно вскинули взгляды — коротко, остро, будто между ними пронеслась искра общего понимания и одинакового ужаса.       Рогозина в ту же секунду словно потеряла опору: сбросила туфли — те звякнули каблуками о пол, хрупко и неуместно. Она поджала ноги под себя, свернулась, закрыла лицо руками, пряча слёзы, но слёзы всё равно находили путь — горькие, дрожащие, вырывающие изнутри.       — Я… я воды принесу, — мгновенно среагировала Таня тонко, но решительно.        Она метнулась к двери, по пути опуская жалюзи — закрывая кабинет от лишних взглядов, от чужого мира, который не имел права вторгаться в эту минуту.       Николай снова осторожно поднырнул рукой под её колени, подтянул ближе, перекинул её ноги через свои — создавая вокруг неё живой, тёплый каркас, чтобы ни одной частицей тела она не ощущала одиночества. Прижал её к себе крепче, почти отчаянно — и Галя не отстранилась. Даже не попыталась. Лишь судорожно вцепилась в его пиджак, пальцы дрожали, будто боялись потерять последнюю опору в мире, который рушился у неё на глазах. И наконец позволила себе рухнуть в его объятия полностью — без защиты, без барьеров, захлёбываясь рыданиями, которые с каждым выдохом обжигали ему грудь.       — Галь… я здесь… — прошептал он ей в висок, и сам почувствовал, как каждое её содрогание проходит через него, как ток.       Как будто её боль не просто касается его — а режет, проплавляет, пересекается с его собственной.       Она вздрогнула всем телом, вдохнула резко, рвано — и воздух будто ножом прошёлся по горлу. Её плечи поднялись и опали под его ладонями, а нос утонул в его груди, будто в единственном месте, где не больно.       — М-мой… па-п… па… — выдох сорвался тихо, почти невесомо, но услышать эти сломанные слоги было больнее, чем кричать.       — Тш-ш… — Николай провёл пальцами по её затылку, медленно, убаюкивающе. — Мне жаль… мне очень жаль, Галенька…       Рогозина вздрагивала всем телом — коротко, остро, будто накатывающая истерика проходила сквозь неё волной, ломая, глуша дыхание.       Каждый новый спазм только сильнее прижимал её к Николаю, будто он был единственным, за что она могла сейчас удержаться в мире, стремительно проваливающемся под ноги.       — О-од-на… я т-тепе-рь… — выдавила она, задыхаясь.       — Ну как же одна? — мягко, но уверенно возразил Круглов, гладя её по голове, другой рукой удерживая согнутые у него на коленях ноги. — У тебя есть ребята. Они тебя уважают… любят. У тебя есть я. Ты всегда можешь положиться на меня. Всегда.       Полковник вдруг отстранилась на пару сантиметров. Её измученное лицо поднялось к нему, глаза мгновение блуждали, словно пытались поймать воздух, удержать себя на плаву. Она чуть задержала дыхание — слабая, отчаянная попытка собрать остатки сил, чтобы сформировать слова.       — Я… хоч-у… сей…час… п… поехать… к… — она судорожно зажмурилась, как от боли, и новые слёзы тут же прорезали дорожки на щеках. — Па-а-ап… пе… — сдавленно. И, будто стыдясь собственной просьбы, прикрыла лицо ладонью. — С… т-о-о-бо-й… п..пож…ал..уст…а-а… Пое..хал..ли…       Николай аккуратно убрал её руку от лица, как будто раскрывал сжатый кулак, и бережно провёл пальцами по щеке. Скользнул по влажной коже, убрал прилипшие к виску волосы.       — Хорошо. Конечно. — тихо, без тени сомнения.       Ладонями стёр её слёзы — и пока он это делал, Галина стыдливо опустила взгляд. Будто именно слёзы сейчас были чем-то непозволительным, чем-то слишком личным — даже рядом с ним.       — Моя хорошая… — почти неслышно произнёс майор, вновь заключая её в свои объятия. Его подбородок лег в её волосы, руки сомкнулись вокруг неё надёжным кольцом. — Я с тобой. Куда скажешь. Как скажешь.       Она тихо втянула воздух, словно впервые за долгие минуты смогла сделать полноценный вдох, и подтянула ноги ближе к себе, оставляя их на его коленях — будто закрепляя своё право быть рядом. Её тело ещё дрожало, но она прижималась к нему всё плотнее, как к источнику тепла.       — Хол…одно… — выдохнула Галя, едва слышно.       Круглов даже не дал словам полностью раствориться в воздухе — тут же высвободил её из объятий ровно настолько, чтобы стянуть с плеч пиджак. Движение резкое, нервное, будто он боялся, что холод ранит её сильнее, чем всё, что уже произошло. Он укрыл Галину тёплой тканью, аккуратно расправив края, словно укрывал что-то драгоценное.       Она чуть натянула пиджак повыше, спрятав в нём половину лица — как ребёнок, которому наконец позволили спрятаться от мира.       Николай снова притянул её к себе, прижал крепко, но бережно. Его рука легла ей на затылок, согревая, успокаивая. Он наклонился — не сдержавшись, не желая сдерживаться — и поцеловал её в макушку. Тонко. Трепетно.       Так, будто этот поцелуй был обетом: я здесь. Я держу тебя. Я не отпущу.       — Ой… простите… — едва слышно пискнула Таня, появившись в дверях. В одной руке — стакан воды, другой она инстинктивно прикрыла глаза, будто случайно нарушила святость момента.       Рогозина даже не шелохнулась — только глухо, сдавленно стонала, прижимаясь к Николаю, словно пряталась от мира в его груди.       Мужчина поднял голову на растерянную девушку, уголки его губ мягко дрогнули.       — Всё хорошо, заходи. — пригласил спокойно и уверенно, одной рукой продолжая гладить каштановые волосы.       Таня быстрыми, но осторожными шагами подошла к дивану и присела на самый край, будто боялась нарушить хрупкую ткань происходящего.       — Я… совсем чуть-чуть добавила в воду успокоительной смеси, — торопливо проговорила она, поджав губы. — Это притупит приступ… но полностью глушить нельзя. Организм должен… прожить.       Она протянула стакан, ладонь заметно дрожала.       — Спасибо, Танюша. — мягко кивнул Николай Петрович, принимая воду.       — Я… я пойду… — неуверенно поднялась девушка, будто собираясь раствориться за дверью.       — Подожди. — остановил её Круглов, удерживая Галину обеими руками. — Сейчас…       Он посмотрел на женщину, прижатую к его груди:       — Галь… — позвал тихо, почти укутывающе. — Давай, попей немного.       Рогозина нехотя отстранилась, пальцами вытирая солёные дорожки на лице. Николай аккуратно увел прядь её челки в бок. Ему открылась вся боль её лица — покрасневшая кожа, опухшие веки, вздрагивающий подбородок.       Протянула руку к стакану — рука дрожала так сильно, что Круглов не только не убрал свои пальцы, но, напротив, накрыл её ладонь своей, мягко направляя.       Через всхлипы, смогла сделать пару глотков.        — Вот так… моя умница… — тихо похвалил майор, большим пальцем поглаживая её висок.       Снова отстранилась, чтобы тут же уткнуться лицом в его грудь и подтянуть пиджак вверх, закрываясь.       — Мы уедем… — начал было он, но осёкся, посмотрев на Белую. — Ну… ты поняла. Я сейчас организую планёрку и скажу, что нас не будет. Тань, побудь, пожалуйста, с Галиной Николаевной.       — Конечно, — поспешно кивнула Таня. — Конечно, побуду.       Майор кивнул в ответ. Попытался осторожно отстранить Рогозину — но пальцы, впившиеся в ткань его рубашки, только сильнее сжались, не желая отпускать.        — Галь… я вернусь. Обещаю. — провёл ладонью по её голове. — Вернусь… к тебе.        В ответ отчаянный всхлип, и почти по-детски замотала головой.       — Моя хорошая… — его голос впервые дрогнул. — Всего пятнадцать минут. Совсем немного. А с тобой Таня побудет. Ты не одна.       Пауза.       Её плечи чуть опали.       Короткий, почти незаметный кивок.       — Моя умница… — улыбнулся Николай. — Ребятам рассказать?        Рогозина устало, почти обречённо отмахнулась. Потом. Не сейчас.       Скажет. Но не сегодня, когда земля под ней всё ещё дрожала. Она не вынесет этих мягких, тягучих взглядов. Не выдержит сочувствия, которое жжёт хуже любого равнодушия.       Горькое всхлипывание вновь прорезало воздух.       — Хорошо. Как захочешь. — тихо отозвался Круглов, принимая её решение с той же бережностью, с какой держал её за плечи.       Он аккуратно запахнул полы своего пиджака вокруг неё — словно укрывал не одеждой, а собой. Склоняясь ниже, коснулся её лба лёгким, почти невесомым поцелуем.       — Пятнадцать минут, солнце. — прозвучало как обещание вернуться из любой пропасти.       Галина Николаевна сжала губы, будто пыталась удержать внутри новый всплеск боли, и медленно, неровно прижалась к Татьяне, прося утешения. Натянула пиджак до самого лица, пряча щёки, красные глаза, дрожащие губы. Хотела исчезнуть. Исчезнуть хотя бы на мгновение.       Глухой, детский, надрывный всхлип вырвался сам собой, прорвав все её попытки держаться.       Таня замерла на долю секунды, ошарашенная: перед ней была не грозная, собранная начальница, а маленькая, обожжённая горем женщина в пиджаке, который оказался ей больше, чем вся броня за годы службы.       Но растерянность быстро сменилась инстинктом.       Танюша подалась ближе и мягко, но уверенно обняла Галину, обвив её руками, словно защищая от всего, что ещё могло ударить.       Она крепко прижала начальницу к себе, поглаживая по спине, и едва слышно шепнула:       — Знаю… знаю, как это тяжело… — прошептала она, дотрагиваясь до прически Рогозиной.       Тонкие пальцы бережно вытянули первую шпильку, затем вторую, освобождая напряжённые пряди.       — Словно весь мир рухнул. — шпилька упала на диван.       — Больно. Пусто. И будто осиротили… — тихо закончила она, медленно распутывая спутанные локоны, поглаживая их.       В ответ — новый всхлип, громкий, сорвавшийся, как крик.       — Мой… папочка… — выдохнулось из Галины, так тихо, что слова больше дрогнули на воздухе, чем прозвучали.       Таня осторожно потянулась к стакану с водой, поднося его к губам Рогозиной.       Галя приподнялась, всё ещё прижимаясь к девушке плечом, и обеими ладонями ухватилась за прохладное стекло. Вода коснулась её губ, и она жадно сделала несколько глотков — вода ударила холодом, но дала возможность вдохнуть ровнее.       Белая осторожно потянулась к карману, доставая из него небольшую упаковку салфеток. Вытащив одну, она бережно стала промакивать слёзы с щёк Рогозиной, аккуратно убирая остатки потёкшего макияжа. Каждое её движение было мягким, словно нежный жест заботы, не требующий слов.       — Вот, так… уже лучше — тихо произнесла Таня, робко пытаясь улыбнуться. Ее улыбка была едва заметной, но тёплой, словно маленький луч света в густой тишине кабинета.       Татьяна осторожно поднялась, будто боялась спугнуть хрупкое затишье, и извлекла сумку. Из косметички, чуть приоткрыв молнию, достала деревянный гребешок — его тёмный край торчал наружу, выдавая постоянное присутствие в руках хозяйки. Видимо, Галина Николаевна часто поправляла им свою челку — привычное, почти ритуальное движение, которое всегда помогало ей сохранить видимость контроля.       Вернувшись, Белая снова опустилась рядом. Несколько секунд она просто держала гребешок, словно собираясь с духом, а затем мягко провела им по тёплым, спутанным после слёз волосам Рогозиной.       И Галина — та, что обычно держит спину прямой, голову высоко, — чуть наклонилась вперёд, доверившись этому тихому жесту. Поддалась движению Таниной руки, будто возвращаясь в безмолвное, почти детское состояние, где о ней заботятся, а не ждут силы.       Пальцы Белой осторожно прочёсывали пряди — не столько наводя порядок, сколько разглаживая напряжение. Локон за локоном, как ниточки обугленного узла, что Галина тащила в душе всё утро. Каждое касание — приглушённый, почти молитвенный жест заботы, какой нечасто позволено дарить начальству, да и людям с бронёй вроде Рогозиной.       — Дайте себе время… — шёпот Тани был чуть дрожащим, но невероятно мягким. — Боль не уходит сразу. Но… она перестаёт ломать. Постепенно. Очень постепенно.       Галина Николаевна не ответила — только чуть перекрыла дыхание, будто слово застряло под языком. Несколько коротких, рваных всхлипов ещё прорывались сквозь эту хрупкую тишину, но уже реже, тише, будто организм выжёг первую волну горя и теперь сдался усталости.       Время распласталось. Лекарство неторопливо вступало в силу — не стирая боль, но смягчая её края, делая её выносимой, не такой острой, не рвущей изнутри.       Таня аккуратно откинула последнюю прядь назад, достала из косметички тонкую резинку и ловко, бережно перевязала волосы Рогозиной, словно завершала обряд приведения в порядок разбитой души.       Вдруг дверь распахнулась.       На пороге, тяжело дыша, будто преодолел половину здания бегом, возник Круглов. Взгляд его мгновенно наткнулся на серо-голубые, блестящие от слёз глаза начальницы.       Галя вздрогнула, словно от внезапного удара, и тут же потянулась к нему. Майор мгновенно оказался рядом — и она буквально впала в его руки, уткнувшись носом в его шею, обвивая его ладони своими.       Николай Петрович притянул её крепче, обнимая так, будто хотел укрыть собой от всего мира. Его рука легла ей на голову — уверенная, тёплая, без единого слова жалости.       — Я с тобой… — негромко, и ещё тише, почти шёпотом: — С тобой, моя родная.       Майор продолжал гладить её по голове, по спине — короткими, уверенными движениями, как будто мог вручную вернуть стабильность там, где она рухнула.       Потом поднял взгляд на Белую:       — Всех предупредил. Майский за старшего. Спасибо тебе, Таня. Можешь идти. — тепло поблагодарил, не отрывая пальцы от спины Галины. — А мы… мы поедем. Пока соберёмся… пока доберёмся до посёлка.       Таня кивнула, на секунду задержав взгляд на начальнице и поспешила за дверь:       — Я сейчас кое-что Вам принесу.       Круглов проводил её быстрым взглядом и вновь посмотрел на Галину. Она, раздавленная, измученная, доверчиво прижималась к нему всем телом.       — Давай собираться… — тихо добавил майор, не требуя ответа.       Галина едва заметно кивнула. Её плечи всё ещё дрожали.       Она попыталась встать — почти безуспешно. Слишком тяжёлым стал этот день. Тело будто не слушалось.       Заместитель сразу остановил её движением:       — Сиди. — его ладонь легла ей на плечо, уверенно, по-мужски заботливо. — Я соберу тебя.       И впервые за, казалось, целую вечность Галина не возразила.       Рогозина плотнее завернулась в его пиджак. Поджав под себя ноги, она бессильно улеглась на диван, почти скатываясь в детскую позу защиты, укутанная в чужое, тёплое, надёжное.       Николай двигался быстро, собранно. Подхватил её сумку, поднял с пола личный телефон. Из шкафа достал кофту и аккуратно сложил поверх вещей. На её рабочем столе разложил документы ровными стопками, навёл видимость порядка — почти машинально, почти нежно, будто это тоже часть заботы о ней.       И вдруг — резкий, металлический, как удар кувалды, грохот.       Гром.       Такой, что вибрация прошла по полу.       — Коля! — выкрикнула она, резко приподнимаясь, хватая воздух, словно тонущий человек. Галина с ужасом выискивала взглядом мужчину.       Он оказался рядом быстрее, чем она успела вдохнуть.       Положил ладонь на макушку, проводя по волосам — уверенно, твердо, будто закрывал её собой от всего внешнего.       — Тише… тише… — голос низкий, почти воркующий. — Это гром. Погода испортилась. Не бойся… Я здесь. — майор наклонился, прижимая её голову ближе к своим губам, будто касание само по себе могло заглушить раскат.       Но её сердца это не остановило. Оно билось бешено, неровно, словно испуганная птица билась в клетке ребер. Тень боли скользнула по лицу — этот звук застал её врасплох, ударил по ослабленным нервам, и женщина вновь съёжилась.       И почти сразу — новый взрыв грома, ещё ближе.       Галя вздрогнула всем телом и инстинктивно потянулась к Николаю, будто это был единственный устойчивый объект в размытом мире.       Крепко обнял её за плечи и удержал.       — Всё. Всё-всё… — прошептал он, более тихо, более настойчиво, — Я с тобой. Не отпущу.       Она вдохнула прерывисто, точно глоток воздуха дался слишком тяжело.       Круглов наклонился, уловив момент, когда её дыхание хоть немного выравнялось.       — Тише… — губы его чуть коснулись её виска. — Можем ехать.       Мягко ухватил её ноги, перенёс их с дивана на пол. Движения были одновременно уверенными и ласковыми.       — Давай… вот так… не торопись, — тихо подбадривал майор.       Сам надел на неё туфли — неспешно, аккуратно, словно боялся причинить ей лишнее движение, лишний холод. Затем помог подняться с дивана, поддерживая за талию.       Галина мягко привалилась к нему, опуская голову на его плечо. Уже не стесняясь. Уже не пытаясь казаться сильной. Она позволила себя вести — шаг за шагом, как человек, чья сила временно ушла, но не исчезла. Просто спряталась. В его руках.       Дверь вновь открылась.        — Николай Петрович… — обратилась к нему Татьяна. — Смотрите, вот это… — девушка показала пакет с темным флаконом. — «Гремучая смесь». Смесь успокоительных. Ее сегодня в стакан добавляла. Если будет совсем плохо, то не более пятнадцати капель и.. залпом. А так… в воду добавить, как сегодня. А вот это… — она подняла вторую руку. — Нашатырный спирт… надеюсь, не понадобится… но на всякий случай… и к нему вата.        Круглов удивленно моргнул пару раз, но принял лекарство и засунул в сумку Рогозиной.        — Спасибо, Тань. — мягко поблагодарил.        — Если что, звоните. — кивнула Белая и покинула кабинет начальницы.