Акт II: Охота и охотники Глава VIII

Ночь отступала, как отлив, оставляя после себя не свет, а серую безнадёжность. Рассвет в Пустошах не приносил облегчения. Он был медленным, тягучим угасанием тьмы, сменявшимся плоским, безжизненным светом, который не согревал, а лишь обнажал масштабы разрушения. Небо, вечно подёрнутое жёлто-серой дымкой, светлело до грязного оттенка старого асфальта. Тени, длинные и уродливые, выползали из-под руин, цепляясь за развалины когтями. Silverado мчался по разбитой трассе, оставляя за собой шлейф пыли, видимый за километры. Альтаир знал это. Но скорость была важнее скрытности. Нужно было уйти как можно дальше от места ночного побоища, от района, который теперь наверняка прочёсывали «санитары» и, возможно, даже выслали аэромобили для поиска с воздуха. Он ехал уже четыре часа, почти не снижая скорости, объезжая крупные завалы, снося мелкие. Машина стонала, но держалась — верный стальной конь, на котором он поставил всё. Харс спал на пассажирском сиденье, свернувшись калачиком, его бока равномерно поднимались и опускались. Только подёргивающиеся кончики ушей выдавали, что сон его поверхностный, боевой. Он отдыхал, но не выключался. Альтаир не мог позволить себе даже этого. Веки были тяжёлыми, как свинцовые шторы, в висках пульсировала усталость, смешанная с остатками адреналина. Но внутри царила не просто усталость. Царила глубокая, леденящая переоценка всего. Он смотрел на дорогу, но видел иное: стон «санитара» в пыльном подвале; вспышку гранаты; собственное отражение в зеркале с чёрными прожилками на шее; серьгу с буквой «Β» в бархатном мешочке. Картинки всплывали без порядка, как обломки корабля после шторма. Он был этим кораблём. И он тонул. Не в воде, а в правде, которая оказалась гуще и страшнее любой лжи. Он добрался до места, отмеченного на картах Марка как «Узел» — развилка старых дорог у полуразрушенной водонапорной башни. Здесь, в стороне от основного полотна, среди зарослей бурьяна и ржавых каркасов бывших мастерских, было несколько более-менее целых ангаров. Один из них, согласно пометке, имел подвал, а главное — замаскированный въезд с обратной стороны. Место для тихой остановки, ремонта, перевязки ран. Место, чтобы осмыслить ад, в который он себя загнал. Он сбавил скорость, свернул с дороги, пролез через дыру в заборе, заросшую колючкой, и подвёл Silverado к зияющему чёрному входу в ангар. Въехал внутрь. Темнота поглотила их. Он заглушил двигатель. Тишина, наступившая после долгого рёва мотора, была оглушительной. Она давила на барабанные перепонки. Пахло пылью, маслом, птичьим помётом и — слава разуму — не тленами. Ангар был пуст, кроме груды истлевших ящиков в углу. Свет, пробивавшийся сквозь дыры в крыше, падал столбами, в которых кружилась пыль. Альтаир сидел, не двигаясь, руки всё ещё сжимали руль. Дрожь, которую он сдерживал все эти часы, вырвалась на волю — мелкая, неконтролируемая, проходящая по всему телу. Он стиснул зубы, пытаясь её подавить. Бесполезно. Тело требовало своей дани за пережитый ужас. Он вышел из машины, ноги подкосились, и он едва удержался, опершись на горячий капот. Сделал несколько глубоких, прерывистых вдохов. Воздух здесь был неподвижным, спёртым, но дышать можно было без респиратора. Он снял его, потёр лицо. Кожа под ним была влажной, липкой. Харс выпрыгнул из салона, потянулся, обнюхал помещение. Его чутьё было спокойным. Место безопасное. На данный момент. Приоритеты. Разведка. Вода. Укрытие. Эксперимент. Сначала он, с пистолетом в руке, обследовал ангар. Подвал нашёлся — люк в полу, присыпанный мусором. Лестница вела вниз в небольшую бетонную каморку, явно использовавшуюся как бомбоубежище или склад. Воздух там был затхлым, но сухим. Никого. Идеально. Затем он, соблюдая осторожность, поднялся на крышу ангара по наружной лестнице. Вид открывался унылый: море руин, редкие островки высохшей растительности, вдали — силуэт той самой водонапорной башни. Ни движения, ни дыма, ни признаков погони. Пока. Он спустился, заварил снаружи главные ворота ангара ломом и тросом, оставив проход только через маленькую калитку сбоку, хорошо замаскированную. Вода. В Silverado был запас — три двадцатилитровых канистры. Хватит на несколько дней, если экономить. Еды — концентраты, консервы. На неделю. Он разложил всё в подвале, обустроил там примитивный лагерь: спальник на разложенном брезенте, ящик с припасами, миска для Харса. Подвал стал его норой. Местом, где можно спрятаться не только от людей, но и от самого себя. Ненадолго. И только после этого, когда базовые инстинкты выживания были удовлетворены, он позволил себе подумать о главном. О феномене. Он сидел на краю спальника, спиной к холодной бетонной стене, и смотрел на свой браслет. Обсидиановая жемчужина в тусклом свете фонарика казалась слепым глазом неведомого существа. Он вспоминал. Группа «шепчущих», расступившаяся в городе. Их безразличное, почти ритуальное отклонение от его пути в «Каньоне». Вывод напрашивался сам, но был настолько невероятен, что мозг отказывался его принимать. Нужны были доказательства. Холодные, неопровержимые. — Нужно проверить, — тихо сказал он вслух. Голос в замкнутом пространстве подвала прозвучал хрипло, чужеродно. Харс, лежавший у его ног, поднял голову. Альтаир взял фонарик, поднялся наверх, в ангар. Он подошёл к небольшой бойнице, пробитой в стене когда-то то ли вандалами, то ли такими же, как он, сталкерами. Отсюда был виден участок поляны перед ангаром и начало руин. Он уселся в тени, положил рядом винтовку, и стал наблюдать. Жара нарастала. Воздух колебался маревами. Изредка в поле зрения проползали «шепчущие». Один, бредущий без цели. Пара, медленно двигающаяся вдоль забора. Они были похожи на заводные игрушки с севшими батарейками — механические, предсказуемые. Он следил за ними, высчитывая их маршруты. Один из них, высокий, с отвисшей рукой, должен был, если продолжить его путь, пройти в двадцати метрах от ангара, почти по касательной. Альтаир затаил дыхание. Он сидел неподвижно, став частью тени. Его сердцебиение билось ровно, с профессиональной отрешённостью хирурга перед операцией. «Шепчущий» приближался. Его серо-чёрное тело, обтянутое лохмотьями, покачивалось. Белые глаза смотрели в никуда. Он шагал прямо, его курс вёл его мимо ангара. И вот он поравнялся с бойницей. В двадцати метрах. Пятнадцати. И тут случилось то самое. «Шепчущий», не поворачивая головы, не меняя ритма шага, сделал лёгкое, едва заметное движение в сторону — отошёл. Как будто его траекторию слегка отклонил невидимый магнит. Он обогнул несуществующее препятствие, продолжил путь, удаляясь. Он не заглянул в сторону ангара. Не насторожился. Он просто избегал. Альтаир сидел, не двигаясь, ещё долго после того, как тварь скрылась из виду. Внутри всё было холодно и пусто. Теория подтвердилась. Он был не просто невидимкой. Он был репеллентом. Для обычных «шепчущих». Почему? Из-за браслета? Из-за того, чем он сам являлся? Он поднял руку, сжал обсидиановую жемчужину. Она была прохладной. Никакой вибрации. Никакого ответа. Только немое подтверждение его инаковости. Эмоция. Вот что волновало его больше всего. Дедал говорил о «Гончих» как об охотниках, созданных для чего-то особенного. Его собственный панический побег из коллектора сопровождался шепотом, и тогда он чувствовал страх, ярость, смятение. В Некрополе, под давлением, он постоянно чувствовал гнев и тревогу. А вчера, во время побеска, ярость была чистой и всепоглощающей. Совпадение? Он больше не верил в совпадения. Он верил в закономерности. Но чтобы её выявить, нужен был второй эксперимент. Более опасный. Нужно было не просто наблюдать, а активно провоцировать. Но как вызвать ярость здесь, в безопасности, сознательно? Мысли о Громове или «санитарах» давали лишь холодную, интеллектуальную злость. Этого, как он уже догадывался, будет мало. Нужна была животная, чистая, первобытная ярость, та, что выжигает всё внутри. Та, что он подавлял годами. Он закрыл глаза, стал копаться глубже. Не в сегодняшнем дне. Глубже. В туман, который он называл детством. Он искал не событие, а ощущение. И нашёл. Холод. Не просто прохладу. Стерильный, проникающий до костей холод керамического пола под босыми ступнями. Запах. Антисептика, едкого, обжигающего слизистую. И под ним — сладковатый, тошнотворный запах чего-то органического, что не должно пахнуть. Звук. Не голос Марка. Другой. Металлический, безличный, лишённый всяких интонаций. Он звучал откуда-то сверху, из репродуктора, или просто висел в воздухе: «Стабильность гибрида «Альфа» подтверждена. Сенсорно-моторные показатели соответствуют прогнозу для протокола «Сокол». Мониторинг продолжается.» Гибрид «Альфа». Протокол «Сокол». Слова повисли в сознании, как хирургические инструменты, оставленные в незашитой ране. Они не означали ничего конкретного и при этом означали всё. Это был не ярлык. Это был код. Код, под которым его тело и разум были внесены в какой-то журнал, стали набором параметров, графиком на мониторе. Его жизнь, его страхи, его умение выживать — всё это было не его заслугой, а результатом наблюдения. Пунктами в протоколе. Волна абсолютной, чёрной ненависти поднялась из самого нутра, с такой силой, что он аж подался вперед, упираясь ладонями в холодный бетон пола ангара. Это была не злость на врагов. Это была ярость объекта, внезапно осознавшего, что он — объект. Ярость против системы, которая породила его как переменную в уравнении, и против самого себя — за то, что он вообще может быть ею. Она была слепой, всепоглощающей, жестокой. Он зарычал. Низко, по-звериному, и этот звук, вырвавшийся из его горла, был ему самому чужим. Его пальцы вцепились в браслет с такой силой, что титановые звенья впились в кожу. И в этот миг обсидиановая жемчужина загудела. Сначала тихо, как дальний гром, затем сильнее — низкочастотный, костный гул, который отдавался в зубах и запястье. Харс, находившийся в подвале, дико залаял и бросился наверх. Но не к нему. К бойнице. И залился яростным, предупреждающим воем, уставившись в щель наружу. Альтаир, ещё во власти ярости, вскочил, схватил винтовку, подбежал к щели. На поле, ещё минуту назад пустом, появились две фигуры. Они не брели. Они двигались. Быстро, целенаправленно, неестественно координировано, как части одного механизма. Их кожа была темнее, почти графитового оттенка, вены — чернее, а глаза… глаза не были просто белыми. В их глубине мерцали крошечные точки холодного синего света, как у далёких, мёртвых звёзд. «Гончие». Они шли прямо на ангар. Не петляя, не отвлекаясь. Они шли на источник сигнала. На его ярость. Ужас, леденящий и абсолютный, на секунду сковал его. Он стоял, видя, как эти двое существ преодолевают поле с пугающей скоростью. Они не бежали. Они двигались длинными, размашистыми, почти скользящими шагами, которые были бы неуклюжими для человека, но для них выглядели сверхъестественно эффективными. Инстинкт пересилил паралич. Он вскинул винтовку, прицелился в голову ближайшего. Выстрел. Грохот в замкнутом пространстве ангара был оглушительным. Пуля ударила «Гончего» в плечо, сбив его с шага. Существо даже не пошатнулось. Оно лишь повернуло голову, и эти синие точки-зрачки, казалось, уставились прямо сквозь щель, прямо в него. Второй «Гончий» ускорился. Альтаир отступил от стены. Паника, та самая, которую он презирал, сжала горло. Он был обнаружен. Они сейчас ворвутся. Он выстрелил ещё раз, попав второму в грудь. Результат тот же — ноль. Только разрыв гниющей ткани и тёмная жидкость. Харс метнулся к заваренной калитке, готовясь встретить врага врукопашную. Его рычание переросло в сплошной, яростный рёв. И в этот момент, глядя на янтарные глаза Харса, полные готовности умереть за него, ярость в Альтаире сменилась. Её вытеснило нечто иное. Не страх. Холодная, сосредоточенная решимость. Защитить. Выжить. Контролировать. Он осознал связь. Эмоция = сигнал. Сильный, чёткий сигнал, на который они вышли. Что, если… что, если сигнал можно выключить? Он отбросил винтовку. Закрыл глаза. Сделал глубокий, медленный вдох, каким учил его Марк в моменты паники после плохих снов. «Дыши, Альфа. Воздух входит — ты собираешь силу. Воздух выходит — ты выдыхаешь страх». Он представил, как чёрная ярость, эта кипящая смола внутри него, остывает, твердеет, превращается в чёрный, инертный камень. Как тревога, этот комок колючей проволоки в груди, распутывается и улетает с выдохом. Он думал не о врагах, не о прошлом. Он думал о тишине. О глубокой, бездонной тишине ледяной пещеры. О полном, абсолютном нуле. Он контролировал дыхание. Вдох на четыре счёта. Задержка на четыре. Выдох на шесть. Снова. И снова. Его сердцебиение, бешаное секунду назад, начало замедляться. Мысли, скачущие как перепуганные обезьяны, утихли. Осталось только наблюдение. За своим внутренним пространством. И он почувствовал. Гул в браслете стал тише. Ослабевал с каждым выдохом. Он открыл глаза. Подошёл к бойнице. «Гончие» остановились. В десяти метрах от ангара. Они стояли, неестественно замершие, их головы слегка наклонены, будто прислушиваясь к затухающему сигналу. Синие точки в их глазах мигали, теряя интенсивность. Они выглядели растерянными. Слепыми псами, потерявшими след. Один из них сделал шаг в сторону, затем другой. Их движения снова стали менее целеустремлёнными, более блуждающими. Они покружились на месте, затем, словно потеряв интерес, развернулись и пошли прочь, тем же странным, скользящим шагом, с которым пришли. Но теперь без цели. Просто в никуда. Альтаир смотрел, как они удаляются, пока не скрылись за руинами. Только тогда он позволил себе выдохнуть — долгий, дрожащий. Он опустился на пол, прислонившись к стене. Руки тряслись. Внутри всё было вывернуто наизнанку. Харс подошёл, лизнул его в щёку, затем улёгся рядом, положив тяжёлую голову ему на колени. Контакт. Живое, тёплое, простое подтверждение реальности. Эксперимент был завершён. Результаты оглушали. 1. Пассивный эффект (отпугивание обычных «шепчущих»): Подтверждён. Они избегали его, как огня, не проявляя агрессии. 2. Активный эффект (привлечение «Гончих»): Подтверждён. Сильные, негативные эмоции — ярость, ненависть, отчаяние — действовали как маяк. Чёткий, недвусмысленный сигнал. 3. Контроль: Возможен. Через контроль дыхания, через подавление эмоций, через медитативное состояние можно гасить сигнал. Можно становиться невидимкой и для них. Он не был беспомощной игрушкой. Он был… радиопередатчиком. Со сломанной кнопкой, которая залипала в положении «ВКЛ», когда он терял контроль. Но кнопку можно было починить. Научиться жать её осознанно. Он посмотрел на браслет. Гул стих. Жемчужина была просто холодным камнем. Он не был его рабом. Он был его оператором. Плохим, необученным, но оператором. Это открытие не делало его прошлое менее ужасным. Не снимало чёрных прожилок с его шеи. Не давало ответов о «Фениксе» и «Криптополисе». Но оно давало оружие. Знание. Первый крошечный клочок контроля над своей чудовищной природой. Он сидел в полумраке ангара, гладя Харса по голове, и смотрел в пыльный столб света, падающий с крыши. Внутри не было больше ярости. Была усталость. Была тяжесть. Но была и тончайшая, как паутина, нить надежды. Если он может контролировать сигнал, то, возможно, сможет понять и его источник. А поняв источник… может, сможет вырвать его из себя. Путь к «Объекту „Вершина“» был теперь не просто бегством. Это было расследованием. Он шёл не только за ответами. Он шёл за рычагами управления самим собой. За правом не быть маяком для ужаса. За правом, наконец, стать просто человеком. Или тем, кто максимально близко к этому сможет подобраться. Он поднялся, взял винтовку. Нужно было укреплять укрытие. Нужно было планировать дальнейший маршрут. Нужно было учиться дышать, думать, жить так, чтобы внутри всегда царила та ледяная тишина пещеры. Чтобы в следующий раз, когда придёт ярость или страх, он мог не стать маяком, а остаться тенью. Альтаир Хейлер сделал свой первый, робкий шаг от роли жертвы обстоятельств к роли ученика своей собственной, тёмной анатомии. Урок был выучен ценой леденящего душу ужаса. Но он был выучен. И это было главное. Снаружи, в нарастающей дневной жаре, мир «шепчущих» продолжал своё бессмысленное существование. Но в одном из его анклавов теперь прятался не просто беглец. Прятался эксперимент, который начал экспериментировать над собой. И тишина, которую он так старательно взращивал внутри, была страшнее любого шёпота.