Урок 9. Совместное вскрытие. Инициация кровью. [DOTTORE]

Есть два способа научить её плавать.

Первый — объяснить теорию, дать надувной круг, поддерживать над водой.

Второй — просто столкнуть в омут и смотреть, выплывет или утонет.

Я предпочитаю третий: просто беру её руку в свою и погружаюсь вместе с ней.

Так, чтобы она чувствовала, как вода смыкается над головой, но знала — я рядом.

Я здесь. Я держу. Я направляю.

А когда она выныривает, на её руках уже не вода, а кровь. Моя, её, чужая — не различить.

Главное, что теперь она умеет плавать.

Амели шла по коридору, и каждый шаг отдавался пульсирующей болью в висках. Сорок семь ударов... Два поворота направо... Тридцать два шага... Она шла и считала про себя. Ноги были ватными, передвигались на автомате, повинуясь какому-то животному инстинкту, который гнал её к единственному источнику если не безопасности, то хотя бы определённости в этом мире. В груди вместо сердца билась холодная, липкая пустота. Лабораторная комната №2... Девушка постучала и, не дожидаясь ответа, толкнула дверь. Дотторе стоял у дальнего стола, спиной ко входу. Согнувшись над окулярами микроскопа, он бегло перебирал образцы тканей. Мужчина даже не обернулся, только раздражённо повёл плечом, услышав звук робко приоткрывшейся двери. Ему не нужно было смотреть, чтобы понять, кто именно посмел потревожить его. Воздух в кабинете, как всегда, был пропитан запахом озона, реактивов и его парфюма — терпкого, холодного, дразнящего. Амели замерла на пороге. С тенями под глазами и чуть дрожащими, плотно сомкнутыми, губами... Её тонкие пальцы судорожно сжимали подол сарафана, комкали чёрную ткань — единственное живое движение во всей этой ледяной статуе. — Зачем пришла? – бросил он через плечо. – Сразу говорю: у меня нет времени на чушь вроде «мне плохо» или «я не хочу сегодня», так что если... — Я убила человека. Фраза повисла в воздухе, тяжёлая и неестественная. Голос Амели был абсолютно неживым, лишённым интонаций, эмоций, страха. Просто констатация факта, высеченная на камне. Дотторе замер. Руки, ещё секунду назад совершавшие точные, выверенные движения, остановились. В лаборатории воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим гулом механизмов. Предвестник медленно обернулся. В его взгляде, скрытом за чёрной маской, читалось недоверие, смешанное с ледяным любопытством. — Ты сделала что? — переспросил он, чуть сузив глаза, и в его голосе проскользнула опасная, тягучая нотка. — Я, кажется, не расслышал. Сегодня она была бледнее, чем обычно: не той алебастровой бледностью, что шла ей по определению, а болезненной, землистой белизной человека, которого только что вытащили из петли. Её мятные глаза, обычно живые даже в минуты самой лютой ненависти, сейчас казались двумя кусками полированного льда — прозрачными и абсолютно пустыми. Амели сглотнула. Ком в горле мешал дышать, но она заставила себя повторить, стараясь, чтобы голос не звучал дрожащим. — Я убила человека, – повторила она, глядя прямо в глаза Дотторе, скрытые под маской. Он смотрел на неё несколько долгих, выматывающих секунд. А потом вдруг от души рассмеялся, сотрясая плечами. Запрокинул голову назад, обнажая горло... Его губы растянулись в широкой и издевательской усмешке. — Ты? — выдохнул он, наконец отсмеявшись, хотя в голосе его всё ещё плескалось веселье. — Убила? Амели, милая, это самая нелепая шутка, которую я слышал за последние лет пять. Решила повеселить меня перед сном? Да ты и мухи не прихлопнешь — побоишься свои нежные ручки кровушкой замарать. Какое там убийство? Переутомилась, маленькая? Может, и впрямь выделить тебе денёк-другой на отдых, а то глядишь, и вправду сойдёшь у меня тут с ума... Вон, первые признаки острого бреда уже налицо. Дотторе говорил насмешливо, издевательски, но его глаза, прищуренные и цепкие, всё это время внимательно сканировали её, считывали каждую микро-эмоцию на лице, каждый жест, невольное шевеление губ... И тут всё его веселье оборвалось. Так же резко, как и появилось. Он понял. Она не шутила. Не врала. Перед ним стояла его Амели, но с абсолютно пустым взглядом человека, только что перешагнувшего черту. — Ты серьёзно, что ли? Девушка не ответила. Только посмотрела на него — и в этом взгляде не было ничего. Абсолютная пустота. Зияющая бездна, в которой тонули все его насмешки. Улыбка, ещё слабо игравшая на его губах, тут же исчезла. Он выпрямился, отходя от стола, и теперь смотрел на неё с ледяным спокойствием и серьёзностью. Глаза сузились, в них зажглось что-то новое — недоверие пополам с жадным любопытством. — Показывай.

***

Амели вела его по пустынным коридорам лабораторного комплекса. Она не чувствовала ничего — ни холода металлических стен, ни своего тела. Вообще ничего. Внутри была лишь вакуумная пустота, в которой эхом билась только одна-единственная мысль. Дотторе шёл следом, молчаливый и сосредоточенный. Он не задавал вопросов, не насмехался, не комментировал. Просто шёл, и его присутствие за спиной было единственным, что удерживало её от того, чтобы провалиться в эту пустоту окончательно. Они свернули в северное крыло. Здесь было темно — старые лампы мигали, создавая жуткую игру теней. Редко используемые лаборатории, склады с оборудованием, которое уже не нужно, но выбросить жалко. Амели остановилась у поворота. — Т-там, — указала она дрогнувшей рукой куда-то в темноту. Дотторе обогнул её и первым шагнул внутрь. Тело лежало у стены. Мужчина лет сорока. Дорогой костюм, который носили высокопоставленные гости или, что вероятнее, один из кураторов, имеющих доступ к финансированию. Он лежал на боку, неестественно вывернув руку, а вокруг его головы расплывалась тёмная вязкая жижа. Дотторе обошёл тело по кругу, заложив руки за спину. Осмотрел со всех сторон, как экспонат в музее. — М-да... — протянул он наконец, останавливаясь в ногах у лежащего. — С первым убийством, дорогая. Скромно, но со вкусом. Хотя я бы выбрал место посимпатичнее, чем подсобка. Ну да ладно, не всем же быть эстетами. Амели стояла чуть поодаль, наблюдая за всем происходящим заторможенно, словно не отсюда, ещё не до конца веря в то, что это вообще случилось с ней. Однако слова Дотторе заставили её испуганно вздрогнуть. Шоковое оцепенение, сковавшее её по дороге сюда, начало стремительно отступать, а безжалостная реальность стремительно обрушатся на неё всей своей тяжестью. Кровь. Настоящая, густая и тёмная, почти чёрная в тусклом свете аварийных ламп, растеклась по бетонному полу всё больше. Дотторе, даже не потрудившись надеть перчатки, бесцеремонно перевернул тело носком ботинка, окидывая его беглым аналитическим взглядом. — Ух ты, — хмыкнул он, с интересом разглядывая глубокую рваную рану на затылке. — Тяжёленькое что-то под руку попалось, да? — Я... я не специально, — залепетала девушка, глядя на свои дрожащие ладони, которые сейчас казались ей сейчас совершенно чужими. – Правда, не специально... Не обращая на неё внимания, Дотторе опустился на корточки рядом с телом. – Я не убийца... Я не такая... – продолжала шептать Амели, словно мантру; пытаясь убедить не то себя в этом, не то его. — Не такая? — Предвестник бесцеремонно оттянул веко мужчины, наблюдая за реакцией зрачка, затем прижал пальцы к шее, проверяя пульс. — Тогда какая же ты, Амели? Ангел во плоти? Давай, расскажи мне, какая ты. С удовольствием бы послушал. Девушка замолчала, не в силах подобрать слова. Руки тряслись. Она спрятала их за спину, сцепив пальцы в замок, но это всё равно не помогало – дрожь колотила, пробирала всё тело. – Ты просто сделала то, что должна была сделать, когда кто-то... – Дотторе не договорил, остановившись. – Да, кстати — спросил он, как бы между прочим, всё ещё возясь с телом. — Как это вообще произошло? Подробности, будь добра. Амели обхватила себя руками. Следующие слова дались с трудом. — Он... он приставал ко мне. Схватил за руку, начал говорить гадости... Предвестник замер. Его пальцы, только что методично ощупывавшие череп мужчины, остановились. – ...говорил, что я ваша собственность, но ему плевать, что я могу быть «полезнее», чем просто лежать на столе. Что он может... Обеспечить мне лучшие условия, если я буду...послушной. Голос её сорвался, но она продолжила, глядя в одну точку на стене. — Я вырвалась, побежала. А он догнал, толкнул к стене... Амели передёрнуло. Она зажмурилась. — У него были такие липкие, противные пальцы... Тут... Тут на полу лежала какая-то железяка и я... Её голос дрогнул. Глаза заблестели. Девушка судорожно вздохнула, а потом прошептала совсем тихо: — Я не хотела... Я просто... Я испугалась. Он казался таким большим, сильным. Я не знала, что ещё сделать. Дотторе всё это время молча слушал её сбивчивый, путаный рассказ. Не перебивая, не насмехаясь... Его лицо, пока она говорила, превратилось в непроницаемую маску. Исчезла привычная кривая усмешка, исчез циничный блеск в глазах. Он был абсолютно спокоен. Только желваки на скулах едва заметно дрогнули, когда она упомянула «липкие пальцы». Он смотрел на лежащего перед ним мужчину, и в его взгляде появлялось что-то новое, доселе невиданное Амели. Что-то, отчего температура в помещении, казалось, упала ещё на несколько градусов. Дотторе снова прижал два пальца к шее мужчины. Подождал секунду, другую... И вдруг глухо, недобро усмехнулся. — Живой, — в этом коротком слове прозвучала не надежда на спасение, а леденящий душу приговор. – Что?.. – переспросила она, словно не поверив в сказанное им сразу. Дотторе встал, выпрямляясь. Посмотрел на лежащего сверху вниз. Надменно, холодно. — Слабый пульс, еле прощупывается, однако присутствует. Сотрясение, возможно внутричерепное кровоизлияние... – он усмехнулся – Но живучий оказался гад. Помедлив, добавил чуть тише, теперь со стальной, опасной ноткой в голосе: – Что зря. Лучше бы сразу сдох. Амели не расслышала последних слов Доктора, всецело сосредоточив своё внимание на слабо застонавшем мужчине. Его веки дрогнули. Мутные глаза открылись, попытались сфокусироваться на возвышающейся над ним фигуре... И в ту же секунду во взгляде мелькнуло узнавание, а за ним — животный, леденящий ужас. Он понял, что смерть от удара по голове была бы для него сейчас самым величайшим облегчением. Дотторе вновь присел на корточки подле него. Его руки расслабленно покоились на коленях, а на губах застыла широкая, почти дружеская улыбка, которая сейчас скорее напоминала оскал зверя. – Ну привет, любитель острых ощущений. — Д-доктор... — прохрипел мужчина, пытаясь отползти, вот только слабое тело не слушалось. – Тебя родители в детстве не учили, что брать чужое – нехорошо? — Я... я не... Это она первая... она сама полезла... — Домогалась развратница? Ай-я-яй... Бедняга... – Дотторе с наигранной укоризненностью покачал головой. – Ну ничего. Разберёмся, не переживай. Мужчина попытался приподняться на локтях, но Дотторе резко осадил его, сильно надавив на плечо, от чего тот заскулил. – Тихо, тихо... Куда пополз? Лежи. Резкие движения в твоём состоянии сейчас ни к чему. Предвестник перевёл взгляд на Амели, и его лицо вдруг смягчилось. Чуть-чуть... — Амели, — позвал он тихо, почти нежно. — Подойди ближе, моя хорошая. Девушка, наблюдавшая за этой сценой со стороны, почувствовала, как тело начинает медленно обволакивать подступающее облегчение. Доктор здесь. Он всё решит. Он же... Он же врач в конце концов. Как бы абсурдно это не звучало в этих стенах... Он, наверное, поможет, перевяжет рану, не даст умереть "пострадавшему", а потом... потом как-нибудь разберётся с этим инцидентом. Девушка, всё ещё находясь во власти отступающего шока, но уже хватаясь за соломинку неожиданной мягкости Дотторе, послушно шагнула вперёд. — Дай мне свою ручку, милая, — попросил он всё так же ласково, протягивая ей собственную широко раскрытую ладонь. Не сомневаясь не секундой, она машинально вложила её туда. Дотторе взял руку Амели в свою. Его длинные пальцы были тёплыми и уверенными. Её – ледяными и всё ещё слегка дрожащими. Предвестник сначала нежно провёл большим пальцем по костяшкам, поглаживая, как бы успокаивая... А затем обхватил её кисть. Пальцы Дотторе сомкнулись вокруг запястья девушки — крепко, но не больно. Тёплая, надёжная хватка. Другой рукой он достал что-то из внутреннего кармана пиджака. Скальпель. Тонкий, идеально заточенный, хирургически острый он блеснул в тусклом свете, как лезвие гильотины. — Подержи. — сказал он с той же мягкостью в голосе, аккуратно вкладывая инструмент в её пальцы и тут же обхватывая их сверху своей ладонью. — Крепче. Не бойся. Вот так, да... Умница. Амели растерянно посмотрела на блеснувшее лезвие в своей руке, не понимая, зачем... — Что вы... — начала она, но не успела закончить. Рывок. Девушка даже не успела вскрикнуть. Её рука — её собственная рука, сжимаемая пальцами Дотторе — метнулась вниз быстрее, чем она успела осознать происходящее. Предвестник дёрнул её руку, и скальпель, зажатый теперь в их общем захвате, с противным, чавкающим и влажным звуком вошёл в горло мужчины. — НЕТ! – выкрикнула она, придя в ужас от содеянного – Нет, нет, нет... Это был не просто крик ужаса, это был вопль существа, которое только что осознало, что его руками совершают нечто чудовищное. Кровь — тёплая, липкая — тут же хлынула, стекая по их пальцам, затекая под ногти, струясь по запястьям... Дотторе вонзил скальпель точно, под определённым углом, в какую-то конкретную точку, чтобы мужчина не умер сразу от потери крови. Чтобы жил. Чтобы чувствовал. Чтобы понял. Выверенный и профессиональный удар. Смертельный, но не быстрый. Это будет мучительно. Уж об этом Предвестник позаботится. Тело под ними взвыло от боли. Захлёбываясь воздухом, собственной кровью, выгибаясь дугой. Амели в панике замотала головой, не желая верить собственным глазам. Все её надежды разбились в одночасье. — Что ты делаешь?! Пусти! ПУСТИ МЕНЯ! — неистово закричала она, тут же попытавшись разжать свои собственные пальцы. Дотторе не ответил. Лишь сильнее сжал их, не позволяя выпустить скальпель. Её тело билось в истерике. Она попыталась отдёрнуть руку, дёрнулась назад с такой силой, что чуть не упала, но мужская ладонь, сжимавшая её, даже не дрогнула. Дотторе не отпускал. Его пальцы, до этого нежно обхватывавшие её руку, сжались с чудовищной силой – до хруста, до белых пятен перед глазами. Она снова вскрикнула, но уже от боли. Однако сдаваться не собиралась. Стиснув зубы покрепче, попыталась снова. Бесполезно. Он держал её мёртвой хваткой, не позволяя вырваться, не позволяя разжать онемевшие пальцы. — Пусти! — она отчаянно рвалась, захлёбываясь в собственных слезах, которые вдруг хлынули из глаз. — Пусти меня! Я не хочу! Я не могу! ПОЖАЛУЙСТА!! Глаза мужчины, лежавшего под ними, расширились от боли и нечеловеческого ужаса; выпучились, глядя на них. Он не мог кричать — скальпель мешал. Только булькающие, страшные звуки вырывались из перерезанного горла, и алая пена пузырилась на губах. Его руки конвульсивно царапали пол, пытаясь найти точку опоры, чтобы вырваться из этого Ада. — Зачем?! Я не хочу! Прекрати! ОТПУСТИ МЕНЯ! ПОЖАЛУЙСТА! Я УМОЛЯЮ ТЕБЯ!! Дотторе не обращал на её крики никакого внимания. Он был полностью сосредоточен на процессе, на её руке в своей, на том, как под его контролем скальпель медленно проворачивается в ране глубже, причиняя максимально возможные страдания. Наконец он наклонился к её уху, касаясь губами мочки, и заговорил. Спокойно, негромко, почти бережно. Его голос, такой ровный и мягкий на фоне её истерических всхлипов и предсмертных хрипов их жертвы, звучал как самое страшное, что она когда-либо слышала. — Тише-тише, Амели... — прошептал он, и его дыхание обожгло ей шею. — Не надо так кричать. Всё хорошо. Ты просто должна закончить то, что начала. А я помогу тебе. Всегда помогу. — Нет! Нет, пожалуйста, не надо! Я не хочу! Я не убийца! Отпусти! — Ш-ш-ш, — он крепче сжал её пальцы, заставляя скальпель войти ещё на полсантиметра. Мужчина под ними выгнулся сильнее. Его глаза были полны невыразимой муки, и с каждой секундой они стекленели всё больше. — Тише, моя девочка. Тише... Убийца — это тот, кто убивает без причины. А у тебя была причина. Самая что ни на есть веская. И сейчас у тебя тоже есть причина. Он чуть повернул скальпель, и новая струйка крови потекла по шее мужчины, впитываясь в воротник дорогой рубашки. — Никто не смеет трогать тебя, Амели, — продолжил Дотторе всё тем же гипнотическим, ласковым шёпотом. — Ты понимаешь? Никто. Только я. И если ты забываешь об этом, то таким, как этот, — он кивнул на корчащегося в агонии мужчину, — придётся напоминать. – Но он... он же умрёт... — Разумеется, умрёт, — подтвердил Дотторе тем же тоном, каким обычно обсуждают погоду. — Но не сразу. Сначала он почувствует, как кровь покидает его тело. Как слабеют конечности. Как темнеет в глазах... Он успеет осознать, что его жалкая, никчёмная жизнь кончается, и кончается очень мучительно. Дотторе слегка повернул её руку, заставляя лезвие чуть изменить угол. Мужчина внизу захрипел ещё пуще прежнего. — Видишь, как он корчится? Ему больно. Так и должно быть. Она застыла, глядя на Дотторе расширенными глазами. Её грудь сотрясалась от сдавленных всхлипов, пока по их переплетённым пальцам продолжала стекать чужая кровь. — Я знал, куда бить. Сонная артерия задета, но не перерезана полностью. Кровопотеря будет долгой и мучительной. Минут пять-семь он ещё протянет. Успеет подумать о своём поведении. — Он... он жив ещё... Мы можем помочь ему... Вы же врач! Вы можете... — Могу, — кивнул Дотторе. — Могу зашить, перелить кровь, вытащить с того света. Могу даже стереть ему память об этом инциденте. — он склонил голову набок, чуть сощурив глаза, и в его голосе вновь зазвенела привычная насмешка. — Но зачем? Амели смотрела на умирающего мужчину. Тот уже даже не хрипел, а только булькал кровью, и его глаза — безумные, полные агонии — молили о смерти. О быстрой смерти, которую она не могла ему дать. – Я хочу, чтобы ты поняла одну простую вещь, Амели. Ту, которую ты, кажется, до сих пор не усвоила. Никому не позволено даже смотреть на тебя с вожделением, не то что трогать. Никому. Девушка перестала пытаться вырваться. Она смотрела на свою руку, зажатую в его ладони, на скальпель, торчащий из горла ещё живого человека, на кровь, заливающую пол, и чувствовала себя совершенно опустошённой. Обречённо. — Я всё равно не понимаю... Зачем?.. Зачем такая жестокость? Дотторе перевёл на неё взгляд. В глазах его не было ни капли безумия, ни капли ярости. Только холодный, абсолютно трезвый расчёт — и что-то ещё. Что-то, при виде чего у неё каждый раз обрывалось сердце. Собственничество. Чистое, неприкрытое собственничество. Он вздохнул, словно терпеливый родитель, объясняющий прописные истины своему несмышлёному ребёнку. Наклонился ещё ближе, почти касаясь губами её виска. — Затем, Амели, что этот кусок дерьма посмел к тебе прикоснуться. Он хотел взять то, что принадлежит мне. А ты — моя и только. Моя с головы до пят. Каждая клеточка твоего тела, каждая мысль, каждый вздох — мои. И если какой-то идиот забывает об этом и позволяет себе лишнего, он должен быть наказан. А ты должна научиться защищать то, что принадлежит мне. И сегодня я показываю тебе как. Так что не реви и просто запоминай. — Я не хочу... — прошептала она, уже почти не в силах говорить — Пожалуйста... — Хочешь, — перебил он её жёстко. — Ты просто ещё не поняла. Но поймёшь. Обязательно поймёшь. Запомни это ощущение, Амели. Запомни, как бьётся под лезвием пульс. Запомни, что ты сделала это своими руками. Почувствуй, какого это: держать чужую жизнь в собственных руках. Он сильнее сжал её пальцы, заставляя ещё немного провернуть лезвие, добивая мужчину. Тот захлебнулся в беззвучном крике, закатывая глаза. – Ты должна уметь постоять за себя сама. – вместе с тем продолжил Дотторе, не обращая внимания на звуки, что ещё мог издавать умирающий. – И не просто постоять — уничтожать тех, кто посмеет к тебе приблизиться. Без жалости. Без сомнений. Жёстко и беспощадно. Как это делаю я. Дотторе немного ослабил хватку вокруг дрожащей ладони Амели, но не отпустил до конца. Его голос чуть смягчился, когда он начал говорить ей следующие слова. — Пойми, я не всегда смогу быть рядом, чтобы защитить тебя. Как бы сильно мне того не хотелось. Экспедиции, командировки, дела Предвестников... Но если ты усвоишь сегодняшний урок, ты будешь знать, что делать, когда в следущий кто-то посмеет вновь прикоснуться к тебе. Ты уже не будешь колебаться. Будешь подготовлена. Девушка чувствовала как её сознание медленно уплывает куда-то в тёмную, безопасную пустоту. — Нет, не смей. Смотри на меня, Амели, — приказал Дотторе, и его голос вырвал её из забытья. — Смотри. Она перевела взгляд на него. Его глаза, скрытые за чёрной маской, горели алым светом, и в них не было ни капли сомнения или сожаления. Только абсолютная, ледяная уверенность в своей правоте и странная, пугающая нежность, от которой сердце сжималось ещё сильнее, чем от страха. — Запомни этот момент, — сказал он. — Запомни, как это — дать отпор тому, кто посмел тебя коснуться. В следующий раз ты сделаешь это сама. Без моей помощи. А теперь, — он слегка надавил на её пальцы, подталкивая к последнему действию. — ...заканчивай. Амели всхлипнула, но руку не отдёрнула. Она смотрела в умирающие глаза мужчины и чувствовала, как по её лицу текут слёзы, горячие и бесполезные. Дотторе медленно, направляя её, помог вытащить скальпель. Кровь хлынула водопадом, брызжущим в разные стороны. Она заливала собой всё вокруг. Мужчина дёрнулся в судороге в последний раз и...замер. Его глаза, широко открытые, уставились в потолок, уже ничего не видя. Дотторе отпустил руку Амели. Скальпель со звоном упал на пол. Девушка отшатнулась, приземлившись на холодный пол. Она прижимала к груди перепачканную кровью ладонь, а саму её всю трясло, зубы выбивали дробь. Она не могла произнести ни слова – всё ещё находясь в лёгком ступоре после пережитого – смотрела на труп, потом на свою руку, потом снова на труп. Дотторе поднялся, просто отряхнул колени и, достав из кармана платок, принялся спокойно вытирать свои пальцы, испачканные кровью. — Вот и всё. Вот теперь ты убила человека. — констатировал он будничным тоном, закончив с гигиеной. — Ты чудовище, — прошептала она совсем тихо. Он улыбнулся. Широко, довольно, обнажив клыки. — Я — твоё чудовище, Амели. А ты — моё. Мы это уже выяснили, кажется. Он подошёл к ней, помогая подняться, а после двумя пальцами приподнял её лицо за подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом. — А теперь давай закрепим пройденное: если кто-то ещё посмеет к тебе прикоснуться без моего позволения — ты делаешь с ним то же самое. Не зови меня. Не беги жаловаться. Ты просто берёшь то, что попадётся под руку, и делаешь так, чтобы он больше никогда, слышишь, никогда не смог этого повторить. Ты меня поняла? Амели молчала, только смотрела на него огромными, полными слёз и ужаса глазами. — Я спросил... Ты меня поняла? — его голос стал стальным. — Д-да... — выдохнула она, сама не понимая, что говорит. — Умница. Теперь ты знаешь, что некоторые уроки усваиваются только кровью. Теперь всё будет хорошо. — он убрал руку и, бросив взгляд на труп, поморщился. — С этим я разберусь. Иди к себе. Я попрошу принести тебе чистую одежду. И ещё... – Дотторе задержал на ней долгий взгляд. – Ты справилась. Я горжусь тобой, Амели.

***

«Теперь всё будет хорошо». Она шла по коридору, сжимая окровавленную руку второй ладонью, и эти слова эхом отдавались в её голове, но тут же перекрывались криками умирающего мужчины. Она чувствовала на своей руке хватку Доктора. Чувствовала его взгляд. Его запах. Его дыхание. Она чувствовала на себе его всего. Полностью, безраздельно, навсегда. Но больнее всего ударили последние слова. Слова, которые никогда не говорил ей её отец. Слова, которые, казалось, никогда не скажет ей Дотторе, во многом так походивший на него. Но он сказал. «Я горжусь тобой, Амели». Какая жестокая ирония... И как странно было осознавать, что за всю её жизнь, ближе этих двоих у неё, увы, никого не было. Почему её окружали именно такие люди?.. За что ей всё это? Такие долгожданные, такие желанные и совершенно немыслимые слова... Она никогда не надеялась услышать это от них. Однако Дотторе сказал. Вопреки всему, вопреки собственным убеждениям, жестокости... И это дарило странное тепло. Заставляло её сердце биться чаще, чувствовать себя впервые за долгие годы наконец-то достойной. Лучшей. Той, кого выбрали. Той, кем искренне гордились... Амели зажмурилась. По щекам вновь потекли слёзы, но уже не от страха или ужаса. От другого. От того, что только сильнее укрепило сегодня эту извращённую связь между ними. Лучше бы он вообще не говорил этих слов. Никогда.