Урок 12. Реанимация через страх: как вернуть улыбку той, кого уже нет в живых. [TARTAGLIA]

По-моему, у нас отличный отпуск:

Море, скалы и луны на них отблеск —

Всё, как ты и хотела…

И покрывало расстелено на холодном песке.

Мы так близки с тобой сейчас, да…

В такой поздний час вдаль смотрим —

а там где-то чайки курлыкают и парят печально.

Твоя голова на моём плече худом.

Мы молчим вдвоём третий час,

и в дом нам неохота.

Нам охота хоть чуточку отдохнуть

в эту чудную ночь...

Ты, кстати, завтра мне начнёшь надоедать.

Недоедать, хныкать втихаря —

но меня таким не взять.

И наши отношения так прервать нельзя.

Поэтому сегодня у меня с собой железяка.

Колкая.

Я тыкаю тебе в голову.

Ты кричишь, ведь так больно.

Так же больно, как пусто на пляже.

Потом с тобою рядом грустно мы ляжем.

Груз на душе, что ты уже муляж...

Тихое журчание ручейка где-то рядом. Шелест травы. Стрекотание кузнечиков. Лёгкий ветерок... Он трепал занавески, ласково касаясь её лица. Хорошо... Ей снилось что-то приятное. Возможно, впервые за долгое время. Тёплые лучи летнего солнца заиграли перед глазами. Жмурясь, она шевельнулась, совсем немного — покидать эту негу не хотелось. После постоянного напряжения и стресса тело требовало лишь одного. Спокойствия. Приятная прохлада свежих, ещё пахнущих порошком простыней. Благоухание цветов – её любимых – лаванда, васильки, ромашки... И наконец тот самый, родной аромат: сладковатый, с ноткой ванили и топлёного масла. Он плыл из кухни, просачиваясь сквозь щель под дверью, обволакивал, щекотал кончик носа... Девушка сделала глубокий вдох, и улыбка тронула её губы. Блинчики. Румяные, пушистые, с мёдом. Её детство. Бабушкина кухня. Тогда Дарлин открыла глаза. Улыбка тут же сползла с её лица. Вокруг... Нет, это была не её комната. Не её дом. И даже не её деревня. Руки — свободны. Одежда — на месте. Она огляделась. Это было просторное, светлое помещение. На стене – картина — живописный пейзаж, написанный рукой, явно не лишённой таланта, но слишком идеальный, чтобы быть настоящим. Шторы цвета утреннего неба. Дорогая мебель из винтажного дерева. Повсюду диковинные хрустальные вазы, в них стояли букеты её любимых цветов. А просторная кровать, на которой она сидела, была настолько мягкой, что в её перинах можно было утонуть, забыв обо всем на свете. Всё выглядело так, словно кто-то готовил этот дом для жизни, уюта и тихого семейного счастья. Паника пришла не сразу. Сначала – растерянность, сонная, вязкая. Дарлин перевела взгляд на большое окно с распахнутыми настежь ставнями. За ним показались широкие шатры переплетённых крон. Много. Очень много деревьев – высоких, витиеватых... Кое-где виднелись лужайки, какие-то поля, небольшие водоёмы, а вдалеке – слабые, едва различимые очертания родных гор, затянутых дымкой, будто те были нарисованы на заднике театральной сцены. Но главное... Ни одного дома поблизости. Абсолютная глушь. Пейзаж, от которого должно было захватывать дух – настолько волшебными были его красо́ты – но вместо восхищения, она ощутила тревогу. Общая умиротворённость этой сказочной долины больше не дарила чувства безопасности и защищённости. Девушка сжала постельное бельё в пальцах — белоснежное, с вышитыми мелкими васильками. Если попробовать спрыгнуть... Нет, слишком высоко. Опасно. Она судорожно попыталась вспомнить, сообразить, что с ней произошло. Как здесь оказалась?.. Последнее, что помнила: порт, затем резкий запах у лица, чья-то рука, зажавшая рот, короткая борьба... Провал. Господи... Холодок предательски скользнул меж лопаток, заставляя каждый волосок на теле встать дыбом. Ей было не знакомо это место. Точнее: да, она понимала, это всё ещё Мондштат, но, по всей видимости, самая-самая его окраина. Дикие и настолько далёкие края, что даже местные забредали сюда крайне редко. Но именно здесь, среди этой непроглядной зелени и нарочитого рая, стояла усадьба, где она сейчас находилась и где всё дышало чужим присутствием. Каждая деталь, каждый цветок в вазе, каждый вышитый василёк на простынях вторили одно: «Это сделано для тебя, дорогая. Только для тебя...» И это «сделано» было кем-то, кто слишком хорошо знал, что она любит. В этот момент она отчётливо ощутила привкус горечи и металла во рту. На тумбочке рядом, предугадывая её состояние, стоял стакан с водой — продолговатый, с тонкими гранями. Заботятся? — промелькнуло в мыслях, однако столь деликатный жест не особо сочетался с методами, что привели её в это место. И, судя по всё ещё пульсирующей боли в висках, это был не сон. Где-то за окном шелестели листья... Тишина. Мирная, спокойная и невыносимо правильная. Плевать. Надо сматываться отсюда. И как можно скорее. Дарлин рывком встала с кровати – босые ноги ступили по паркету. Дверь... она не была заперта. Легко поддалась навстречу, бесшумно открывшись. Странно. Слишком просто. Следует быть осторожнее. Встав на цыпочки и, почти не дыша, девушка выскользнула из комнаты. Коридор. Поворот. Лестница. Аромат еды — тёплого, пряного, сытного – стал ощутимее, резче. Желудок предательски заурчал, и Дарлин мысленно выругалась на собственное тело, которое предавало её даже в такой момент. Нужно было найти выход; сбежать, пока есть шанс, пока... Она сделала ещё несколько шагов и замерла. Откуда-то слева, совсем близко, доносилось скворчание масла на сковороде и тихий, знакомый до оскомины свист — мелодия, которую она слышала… там. В Золотой палате. В ту ночь. Та самая, которую он насвистывал, когда непринужденно поправлял перчатки, стоя над её распростёртым телом. Внутри всё перевернулось. Ноги приросли к полу, налившись свинцовой тяжестью, а сердце забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Дарлин даже не успела сдвинуться с места, как из-за поворота вышел Он. Чайлд. На нём была простая домашняя футболка и серые штаны, в руках парень держал кухонную лопатку. Солнечные зайчики, игравшие на его растрёпанных, ещё влажных после душа волосах, делали их почти огненными — тёплыми, живыми, обманчиво безобидными. Казалось, он сошёл с картины «идеальный муж». Жаль только, что картина эта была написана кровью на стенах чужого счастья. — А, ты встала! — воскликнул он, в голосе прозвучала неподдельная, почти детская радость. — Не хотел будить тебя. Так сладко спала. К тому же, тебе сейчас не помешает хороший отдых. После всего, через что тебе пришлось пройти… Он сказал это с такой неподдельной заботой, а она не могла вымолвить и слова. Просто стояла на том же месте, не в силах издать и звука. Всё происходящее больше походило на странный сон — не кошмар, преследовавший её по ночам, а нечто иное: зыбкое, неправильное и даже абсурдное. Мужчина вернулся к плите, ловко переворачивая золотистые круги на сковороде. Ещё немного сонный, но движения уверенные. Образ монстра, сжимающего её горло, и этот — с лопаткой в руках и мукой на щеке, — отказывались соединяться. Он разговаривал так буднично, будто они были старыми знакомыми, которые просто давно не виделись, и теперь ему приходилось навёрстывать упущенное. — Как себя чувствуешь? Ничего не болит? — спросил он, не оборачиваясь. — Голодна, поди... Не стой в дверях, проходи. Я сейчас всё принесу. Страх и недоумение смешались воедино. Дарлин даже не шевельнулась: смотрела на него и не понимала, как такое возможно. Словно тот Чайлд и этот — внимательный, заботливый — два совершенно разных человека. Плечи расслаблены, голос мягок, а в жестах сквозила домашняя, уютная неторопливость, совершенно не вязавшаяся с характером того, кого она знала. Предвестник выглядел почти человечным. И это раздвоение сводило с ума. Реальность рядом с ним терялась: ты просто перестаёшь различать, где начинается правда, а где он сам. Ловко бросив блинчик на тарелку и вытерев руки, он бережно взял девушку за плечи, усаживая за накрытый стол. Стул подвинут, дополнительная ложка уже лежит рядом... Каждый из этих жестов доставлял ему удовольствие — плотское, осязаемое на почти физическом уровне; такое, если бы вся эта суета для него была личным наркотиком. – Мёд имеется, сметана – тоже, варенье из лесных ягод... Успел собрать, пока ты спала. Есть ещё какая-то красная дрянь, но на вкус ничего. Что любишь? Хотя, знаешь, лучше попробовать всё. Дарлин перевела взгляд на стопку румяных блинчиков, от которых поднимался пар. Он таял в воздухе сладким, уютным облаком. Рядом — ягоды, ещё хранящие утреннюю росу, и баночка мёда: там, как маленькие островки счастья, плавали кусочки сот. Всё это выглядело так «настояще», что на мгновение ей показалось, будто она и впрямь просто проснулась в гостях у кого-то доброго, кто любит и хочет порадовать её. — …Ты уж прости моих ребят, — продолжил Чайлд, ставя перед ней тарелку с едой. — Эти варварские методы… — он повёл плечом с лёгкой, почти виноватой улыбкой. — Не подумай, я не сторонник подобного. Видишь ли, с юными леди не так часто приходится взаимодействовать, вот они и перестарались... чутка́. Но впредь такого не повторится! Можешь быть спокойна. Я со всеми поговорил и каждого наказал, — он сделал паузу, его голос стал тише, почти задумчивым, — ...так что никто тебя и пальцем не тронет. Не посмеет. Чайлд пододвинул к ней стакан с парным молоком, и его пальцы на секунду задержались рядом с её — не касаясь, но почти. Запах выпечки смешался с его собственным, чистым, едва уловимым оттенком мужского геля и влажной кожи. Он сидел напротив, опершись локтями о стол, и смотрел на неё с такой нежностью, словно рассматривал что-то невероятно хрупкое и драгоценное. Однако когда взгляды встретились, в глубине его глаз на долю секунды блеснуло то самое – хищное и тёмное, что Дарлин уже успела изучить до дрожи в коленях. — Где я? — спросила она наконец. Голос был совсем тихим, севшим. — Дома. В на... — он хотел сказать «в нашем», но вовремя осёкся, проглотив окончание фразы, будто она могла разрушить между ними то немногое, что он так тщательно и кропотливо выстраивал кирпичик за кирпичиком. Нельзя. Не сейчас, Аякс. Ты не можешь позволить себе напугать её ещё больше. Рано. Пока что всё это — лишь мечты, которые ты лелеял так долго, что они уже начали казаться тебе реальностью. Но спешить нельзя. Не забывай. С ней — особенно. Предвестник купил эту усадьбу давно, задолго до того, как решил осуществить свой план. Тогда он просто следил за девушкой, стоя на холме, вдыхая ветер, который дул со стороны её деревни. Было удобнее добираться, имея собственное жильё в Мондштате... Но только ли из-за этого? Правда была куда прозаичнее и мрачнее. Каждый раз, когда он смотрел на вид, открывающийся с веранды, где внизу расстилалось море травы, переходящее в лёгкую дымку леса, а по вечерам солнце садилось так, что небо разгоралось теплым шафраном и золотом, думал: «Как было бы хорошо, если бы она оказалась здесь... Рядом. Я мог бы видеть её каждый день, а не гадать где она и с кем... Носил бы ей цветы и завтрак в постель. Мы бы могли любоваться звёздами, подобно главным героям очередной ванильной постановки театра «Эпиклез»... Нет надоедливых соседей, нет Томаса... Нет никого. Только она, я и это место. Наше место.» Чайлд возвращался к этой картине снова и снова, как безбожник к молитве: с шёпотом в темноте, с надеждой на то, что его всё же услышат. И теперь, когда она стояла перед ним — живая, настоящая, такая близкая, — он чувствовал, как внутри разливается странное, почти болезненное тепло. Словно кусочек недостающего пазла наконец встал на место. — Я понимаю, как это выглядит, — сказал он, отодвигаясь назад. Его голос стал ещё мягче, если это вообще было возможно; бархатным. — Знаю, что ты напугана. Что всё это… неправильно. Но, пожалуйста, не бойся. Я не причиню тебе зла. Обещаю. — Отпусти меня. — Не могу, — ответил он, покачав головой. Почти грустно. В его взгляде промелькнула тень той самой уязвимости, которую он так умело демонстрировал, когда это было нужно. – Пойми, я и сам бы рад, но не могу. Ты нужна мне, Дарлин. Ты даже не представляешь, как сильно ты мне стала нужна. Я просыпаюсь и думаю о тебе. Засыпаю — и снова ты здесь, в моей голове. Я не могу дышать без тебя, ты понимаешь? Это как наваждение. Как зависимость. Как болезнь, от которой нет лекарства. — Ты путаешь болезнь с одержимостью, Чайлд. — Может быть, — согласился он легко, без тени обиды. — Но разве это не одно и то же, когда чувства настолько сильные? – ... – ... Она молчала. Он — тоже. Тишина затянулась ровно на столько, чтобы стать невыносимой. А затем стул с хрустом ударился о паркет — Дарлин вскочила, даже не помня, как это сделала. Бежать. Она рванула к двери, но не сделала и трёх шагов. Чайлд оказался рядом мгновенно — бесшумно, как тень, как хищник, который всегда был на шаг впереди. Ладони сомкнулись на её локтях: не больно, но крепко. Неумолимо. С той пугающей лёгкостью, с которой он всегда её удерживал. Холодные пальцы впились в ткань рубашки, притягивая её назад, к себе. — Нет! Пусти! — сипло взвизгнула она, извиваясь, царапая воздух, но хватка стала только глубже. — Тихо, тихо, — его дыхание коснулось её уха — ровное, почти убаюкивающее. – Я не сделаю тебе больно. Больше никогда. Слышишь? Я просто хочу поговорить. Мы ведь можем поговорить, да? Но Дарлин не слышала. Паника и животный ужас захлестнули её с головой, выжигая всё на своём пути. – НЕ МОЖЕМ!! Я не хочу с тобой говорить! Я не хочу тебя видеть! Я ХОЧУ УЙТИ!! Слова полоснули не по коже — они вспороли что-то глубоко внутри, оставляя после себя болезненную, звенящую пустоту, которая разрасталась с каждой секундой. Ощущения оказались острее, чем он предполагал. Лицо, и без того бледное, вдруг осунулось. Его черты сжались, став жесткими и острыми, как грани расколотого стекла – под кожей с противным сухим хрустом надломилось что-то очень важное. Однако во взгляде не вспыхнула ярость. Там застыла лишь глубокая, выжженная усталость. — Дарлин, пожалуйста... — его собственный голос сорвался, став хриплее обычного. Воспользовавшись этим странным мгновением уязвимости, девушка извернулась. Нога взметнулась сама собой — нелепый, отчаянный удар пришёлся куда-то вниз. Колено, кажется. Она выскользнула. Даже почти дотянулась до ручки двери. Но Чайлд оказался быстрее. Его руки, словно стальные обручи, обхватили плечи. Пальцы впились с такой силой, будто он хотел удержать не просто тело — саму её суть, душу, что металась внутри, всякий раз пытаясь ускользнуть от него. Дарлин вскрикнула, но звук захлебнулся в горле. Она дёрнулась сильнее, и тогда, потеряв равновесие, качнулись оба. Не разжимая рук, Чайлд потянул её за собой. Девушка рухнула спиной на диван. Предвестник – перед ней на колени. Обессиленный и без капли грации. Его голова опустилась, безвольно упав ей на колени. Он уткнулся лбом в её бёдра, и она почувствовала на себе дыхание — горячее, рваное, сбитое. Ресницы дрогнули и скользнули по коже, оставляя за собой россыпь мурашек. Грудь Чайлда тяжело вздымалась, плечи тряслись от мелкой дрожи. Его ладони всё ещё сжимали её, но иначе: они двигались вниз, к запястьям, будто искали опору, соскальзывали и тут же возвращались обратно, пытаясь унять собственное биение, заземлиться через её тепло. Пальцы, теперь совсем ледяные, то размыкались, почти отпуская, то смыкались вновь — с липким страхом, что отпустит сейчас — и потеряет навсегда. Он поднял голову — медленно, будто продираясь сквозь собственную тяжесть. Снизу вверх, не отводя взгляда. В упор. Их глаза встретились. Зрачки — чёрные, расширенные до предела, лихорадочно пульсировали. В них не было привычной хищной уверенности, не было безжалостного огня... Только болезненная нежность. Только отчаяние, которое больше невозможно было скрывать даже от себя самого. Девушка, сидевшая перед ним, перестала быть просто навязчивой идеей — она стала единственным смыслом в мире, где всё остальное давно обратилось в пепел. Это конец. Но самое страшное: он принимал его с почти благоговейным ужасом. Дарлин смотрела на Чайлда, не смея даже вздохнуть. Чувствовала, как его пальцы дрожат на её запястьях — мелко, нервно, отчаянно... Он ненавидел уязвимость. Считал худшей из слабостей. Презирал её проявления в других. Однако сам, незаметно для себя, стал её пленником. Добровольным пленником. — Прости за это, я... Чайлд попытался выдавить из себя слова, но голос сорвался. Зазвучал незнакомо... Надломленно. Он резко замолк. Нахмурился — глубоко, до боли в переносице, — и быстро отвёл взгляд в сторону. Кадык судорожно качнулся. Пальцы на её запястьях сжались с новой, почти болезненной силой — но в ту же секунду отпустили, словно обжёгшись о собственную жадность. По́шло. Самому-то с себя не противно? Хотя бы вид не подавал… Внутренний голос… Он всегда был беспощаден, и сейчас корил его за эту ничем не прикрытую уязвимость. Но в текущих обстоятельствах копаться в себе – непозволительная роскошь. Была задача куда важнее: удержать Её. Любыми способами. Даже если это значило пойти на сделку с собственной совестью. Чайлд выдохнул: — Дай мне шанс всё исправить, Дарлин. Позволь показать, что я не такой плохой, как ты обо мне думаешь. А потом... я отпущу тебя. Честно. Ты будешь вольна делать, что захочешь. Не сейчас. Не сразу. Со временем. Когда мы наладим наши... отношения. Я не прошу от тебя чего-то большего. Просто разреши быть рядом. И я докажу тебе: я не монстр. Я — человек. Такой же, как ты. Такой же, как... Он скривился, будто в горле застрял осколок, но сжал челюсти и выдавил, почти по слогам: — ...такой же, как Томас и все остальные. ... – Пожалуйста?.. Этот взгляд... Он смотрел на неё с такой отчаянной, умоляющей надеждой. А эти слова... Он произносил их почти как исповедь. Ну зачем? Зачем он это делал? С каждым новым его словом внутри что-то неотвратимо ломалось: искажаясь, меняя форму... Грудь сдавило — на этот раз не от страха, а от странной, почти забытой нежности, которая вопреки всему пробивалась сквозь ледяную корку ужаса. — Я буду ждать, сколько потребуется. Месяц, год, десять лет – не имеет значения. Я умею ждать, Дарлин. Я могу быть терпеливым, когда это важно. Чайлд говорил тихо, заглядывая не в глаза – в душу. Он бы и так получил её согласие, неважно как — силой, угрозами, игрой на страхах. Но решил, что гораздо разумнее будет действовать с этим хрупким созданием несколько иначе. Как мастер, работающий с тончайшим фарфором. Мужчина создавал иллюзию выбора — будто тот действительно у неё был. Так же, как позже создаст для неё иллюзию свободы, когда отпустит. Потому что к тому моменту она уже будет видеть в нём хорошего человека. Спасителя. Единственного, кто её понял. А это значит, что дальше можно будет идти без принуждения и угроз. Начать добиваться её по-настоящему. Тщательно, спланированно. Будет улыбаться, когда захочется рычать; мягким, когда внутри всё кипит от нетерпения. Он станет тем, кого она захочет видеть рядом. Только бы осталась. Для этого потребуется огромный запас терпения. Но результат того стоил. Он знал это. Чувствовал каждой клеткой своего искореженного существа. Ради неё. Ради себя. Ради их общего счастья, которое он видел так ясно, будто оно было написано на холсте у неё дома. — Я не прошу тебя любить меня, — добавил он уже совсем шёпотом. — Я прошу дать мне шанс. Будь здесь. Ешь, спи, дыши. Ничего не нужно делать специально. Просто позволь мне заботиться о тебе. А если через месяц ты всё ещё захочешь уйти — я открою дверь. Слово Предвестника. Он протянул ей ладонь — открытую, без оружия и напряжения. Жест, который в нормальном мире означал бы доверие. В их мире он означал клетку, усыпанную золотом. Дарлин смотрела на его широкую ладонь — ту, что могла сжать её горло или разбить чей-то череп, после — на его глаза. Тёмно-синие, глубокие... Сейчас в них не было ни капли угрозы, только терпеливое и всепоглощающее ожидание человека, который отчётливо знал, что рано или поздно добьётся своего. Она не подала ему руку в ответ. Но и не отшатнулась. И хотя сама пока ещё не замечала, внутри уже медленно, но верно закрадывалось уродливое, липкое сомнение: «...может, он и впрямь хочет как лучше?» И всякий раз, когда он смотрел на неё так, будто она — центр его мира, будто всё, что он делает, — ради неё, – цветок этого ядовитого сомнения внутри распускался ещё больше. От этого хотелось плакать и смеяться одновременно, потому что это было безумие. Чистое и абсолютное. Чайлд улыбнулся — медленно, почти невесомо. Той самой улыбкой, от которой у неё внутри всё обрывалось в пропасть. И теперь, глядя на него, она вдруг с ужасом осознала, что не знает, где заканчивается искренность и начинается игра. А он уже и сам не знал этого. Но разве это важно?.. То была не победа. Лишь шаг — на пути, вымощенном её страхами и уводящем прямиком в его объятия.

***

Блинчик таял на языке — мягкий, сладкий, с едва уловимой ноткой корицы. Точно такой же, как у бабушки. Те же пропорции, та же воздушность. Дарлин закрыла глаза, и на секунду перед ней всплыли картинки из детства: лето, открытое окно, фартук в цветочек, тёплые, морщинистые руки, переворачивающие тесто на сковороде... Тогда мир был простым и понятным. Она проглотила кусочек и открыла глаза. Реальность вернулась. Чайлд сидел напротив и смотрел на неё, не отрываясь, с лёгкой, чуть застенчивой улыбкой, при которой на его скулах появлялся румянец, а на щеках – ямочки. В этом взгляде было столько обожания, столько... болезненного внимания, что становилось нечем дышать. — Сколько мы здесь пробудем? — Сколько захочешь, — легко ответил он, пожимая плечами. — Дом полностью в твоём распоряжении. Библиотека, сад, если хочешь — могу показать мастерскую. Я люблю иногда работать с деревом. Делаю странные вещи, но они хотя бы не разваливаются. Он криво усмехнулся собственным словам, а Дарлин передёрнуло. Еда, ещё недавно казавшаяся изумительной, вдруг встала поперёк горла. – Послушай… Это вовсе не то… – Я поняла. Пауза затянулась. — Ну а потом?.. Ты снова уйдёшь? По делам? — она старалась говорить ровно, безэмоционально, и всё же в последних словах проскользнула надежда. Чайлд покачал головой. Его лицо снова стало серьёзным. — Я никуда не уйду. Ближайшие несколько недель точно. Отпуск. Не переживай, я не собираюсь оставлять тебя здесь одну. Он помолчал, давая ей съесть ещё несколько кусочков, отпить горячего молока, а потом заговорил снова — легко, но в то же время негромко, стараясь не спугнуть: – Как закончишь, можем пройтись недалеко от дома. Зайти в сосновый бор, спуститься к ручью... Покажу тебе местные достопримечательности. Воздух здесь чудесный, чище, чем в городе. Тебе должно пойти на пользу.

***

Однако далеко не каждый день, проведённый вместе, проходил «идеально». Порой даже самый умелый мастер допускает оплошность, и тогда на фарфоре начинают проглядывать трещины. Несмотря на выверенность каждого действия, случались моменты, когда Чайлд действительно не знал, что ему делать. Это вводило в ступор, заставляло чувствовать растерянность, которая была ему чужда. Ничтожность... Беспомощность. Такое с ним – впервые. Подобно ребёнку, он тыкал палкой в остывшее тело, надеясь, что оно ещё дёрнется, но там внутри уже давно пустота. Заметив однажды, что Дарлин так и не притронулась к приготовленной еде, он чуть склонил голову набок, рассматривая её с мягким, но обеспокоенным вниманием. Взгляд скользнул по её лицу, устремленному в пустоту. — Ешь, — сказал он, осторожно пододвигая к ней тарелку. — Ты должна набраться сил. У нас будет много времени, чтобы поговорить. А пока — просто позавтракай. Хорошо? Чайлд сделал паузу, и в его глазах мелькнула тень сомнения — искусно сыгранная или настоящая, она не могла понять. — Ну либо можешь не есть, если совсем уж не хочется... Но я старался. Очень. Хотел, чтобы тебе понравилось. В ответ – ничего. Вообще. Ни взгляда. Ни жеста. Ни даже короткого дыхания, которое выдало бы, что она его слышит. Тишина. Абсолютная, вакуумная. Она убивала его. Честно. Дарлин сидела за столом, уставившись в одну точку на стене, и в её зрачках не было ни жизни, ни света, ни даже привычного страха. Только пустота. Бездонная, выжженная, та самая, в которую он уже однажды заглянул и от которой с ужасом отшатнулся. Чайлд ненавидел дни, когда она вела себя «странно». Ненавидел, потому что не понимал, что с этим делать. Не понимал, почему на ней нет лица, если он всё делал «правильно». Она была так близко, и в то же время так... далеко. Многие признаки в её поведении указывали на депрессию. Состояние, которое он всегда отрицал, считая выдумкой для слабаков. Тоска, уныние, лень, инертность — эти слова вызывали у него тошноту. Но ведь она не такая. Чайлд знал это, как никто другой. Видел, какой девушка может быть — смелой, горячей, борющейся до конца, даже когда у неё не было ни единого шанса. Слышал, какой была раньше — бодрой, жизнерадостной, с этими вечно горящими глазами, которые он запомнил ещё в Золотой палате. Тогда она была по-настоящему живой. Да, он держал её против воли, но, боже, не так ведь всё плохо, разве нет? Он постоянно дарил подарки, готовил лучшую еду, исполнял любые капризы и даже не держал взаперти: «вот, пожалуйста, иди, куда пожелаешь, территория участка полностью в твоём распоряжении». Чайлд давал ей больше свободы, чем любой другой похититель дал бы своей жертве. Да он буквально рассыпался в попытках сделать её счастливой! Так к чему эта драма? Когда она злилась – это заводило его. Когда была счастлива – вызывало умиление. Когда плакала — будила в нём более сильные чувства: желание «защищать» и «оберегать». Но это?.. Первые дни он пытался действовать привычными методами. Например, мог принять игривый, слегка задиристый тон, как мальчишка, дёргающий девочку за косички, чтобы обратить на себя внимание. Это всегда работало с младшими братьями и сёстрами — когда они замыкались в себе, он просто начинал их дразнить, вытаскивая наружу хоть какую-то реакцию. Всё равно лучше, чем тишина. — Эй, ну чего ты? — Чайлд присел на корточки рядом с её стулом, заглядывая снизу вверх. — Совсем меня игнорируешь? Это обидно, знаешь. Я тут стараюсь, готовлю вкусности, а ты даже не посмотрела. Нехорошо, Дарлин. Он улыбнулся — той самой обезоруживающей улыбкой. Но она даже не моргнула. Тогда Чайлд попробовал по-другому. Снисходительно, как с маленьким ребёнком. Опыт подсказывал, что иногда мягкий, чуть заискивающий тон и ласковые уговоры действуют лучше всего. Он ведь старший брат, в конце концов, умел успокаивать. — Солнышко, я же вижу, что тебе плохо. — его голос стал бархатным, почти мурлыкающим, он провёл кончиками пальцев по её щеке, легко, невесомо. — Расскажи мне, что случилось. Может, я смогу помочь? Ты только скажи, я всё сделаю. Она не ответила. И всё же Чайлд не собирался сдаваться: улыбнулся шире, почти цирково. Он знал, как поднять настроение, умел дурачиться, смешить, притворяться шутом... — О, кстати! Я тут вчера в кладовке такое сокровище откопал... Шляпу. Ну такую, вытянутую, с перьями. Решил примерить. Итог: выглядел как общипанный павлин. Нет, правда, это надо видеть. Такое зрелище... Чайлд закружил вокруг девушки, пародируя. Никакой реакции. — Ну же, улыбнись! В прошлый раз, когда я кривлялся так перед сестрой, она чуть со смеху не покатилась. Пришлось хлопать по спине. Было забавно. Почти так же, как твоё лицо, когда я пытаюсь тебя развеселить, а ты сидишь вот так... Он театрально поджал губы и сощурился, корча гримасу излишней серьёзности. Потом замер. – ... – ... Улыбка медленно начала сползать с его лица. Чайлд перестал двигаться. Тишина в комнате стала звенящей. Он смотрел на девушку, и внутри него медленно, но верно нарастало что-то тёмное, кипящее... Опасное. Ничего не работало. Ни задиристый тон, ни ласковые уговоры, ни угрозы, которые он прятал за улыбкой. Она была как стена, как прозрачная, но непроницаемая преграда между ним и той живой Дарлин, которую он хотел вернуть. Парень отошёл к окну. Встал так, чтобы она не видела его лица. Плечи были напряжены, как струны, и он медленно, очень медленно, выдохнул. Значит, не работает. Интересно... Челюсть сжалась до хруста, а на скулах вздулись желваки. — А ты, оказывается, умеешь быть невыносимой, — произнёс он тихо, почти шёпотом, и после шагнул к ней; остановился в метре от, глядя сверху вниз. Она сидела неподвижно, с теми же пустыми глазами, глядящими в никуда. Её безразличие било сильнее любого оскорбления. Он бы предпочёл, чтобы она кричала, царапалась, ненавидела его. Да что угодно, лишь бы не это. — Хочешь, отвезу тебя в Фонтейн, — вдруг сказал он. — Ты же всегда хотела увидеть его. Галереи, аквапарки, эта дурацкая мыльная опера, выступления... Ты говорила об этом. Помнишь? Мы сядем на корабль, прикоснёмся к самым красивым местам... Чайлд замялся, потом продолжил уже быстрее, отчаяннее. — Ты увидишь море с борта — не такое, как в Ли Юэ. Другое. Светлое, с бирюзовыми волнами... И огни города — они отражаются в воде так, что кажется, будто небо упало на землю... Я... Я куплю тебе самое лучшее платье! Мы сходим в театр, и... и ты выберешь самую дорогую картину, если захочешь. Я оплачу. Он наклонился к ней, голос перешёл на шёпот: — Просто скажи «да». Скажи, что тебе это нужно. И я сделаю это, Дарлин. Всё, что пожелаешь. Девушка даже не шевельнулась. Внутри всё завыло. Не от злости — от бессилия. Он мог победить любого врага, сломать любого противника, но она казалась неуязвимой. Не сражалась — просто исчезала, и он ничего не мог с этим поделать. — Так, — сказал он себе под нос, разворачиваясь и шагая к выходу. — Так, значит... Чайлд почти вылетел на веранду, но в дверях замер, вцепившись побелевшими пальцами в косяк. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось. Секунду, две, три — он стоял, пытаясь унять дрожь, пытаясь контролировать себя. Собирал волю в кулак, сжимал её, разжимал — бесполезно. Предвестник не умел проигрывать. И он не проиграет. Эту ночь он провёл в мыслях. Внутри всё разрывалось от непонимания: почему она не рада? Почему не благодарна? Он ведь правда старался ради неё. Ради их совместного будущего. А она... Да к чёрту. Он решил — они едут. Точка. И если уж это не поможет — он не знал, что ещё.

***

Чайлд организовал всё с привычной для него быстротой и эффективностью. Лучшие номера, лучшие виды, лучшие впечатления. Фонтейн встретил их солёным ветром и сиянием аквамариновых каналов. Он вёл её по набережным, как экскурсовод, который слишком старается понравиться группе: указывал на светящиеся фонтаны, на башни, что отражались в воде, дробясь на тысячи бликов... — Ты только посмотри, — говорил он, сжимая её ладонь в своей — не сильно, но так, чтобы она не могла выскользнуть. — Говорят, этот мост построила сама Фокалорс. Нет, ну ты видишь эту резьбу? Девушка кивала, но глаза смотрели куда-то сквозь. Чайлд рассказывал ей о местных художниках, водил в те самые галереи, о которых она когда-то мечтала; купил ей новые кисти, краски, которые она рассматривала так долго, что продавец начал коситься. Ночью он решил отвезти её к берегу. Тихий шум прибоя, лунная и красивая ночь, сказочные виды — огни Фонтейна отражались в воде, создавая иллюзию бесконечности. Чудны́е зверьки — маленькие механические создания, — перебирали лапками по песку рядом с ними. Дарлин сидела на камне, поджав колени, и смотрела на море. Была здесь, но одновременно где-то далеко, в той пустоте, куда он не мог добраться. Чайлд стоял рядом. Смотрел на неё. Ждал. Надеялся. — Нравится? – ... — Я знал, что тебе понравится. Море, скалы, песок, отблеск луны... Восхитительно, правда? – ... – Я могу купить тебе дом здесь, если захочешь, конечно. Или мастерскую. Мы можем остаться на столько, сколько пожелаешь. Ты бы рисовала каждый день, выставлялась в лучших галереях... – ... — Фонтейн, признание... Эти... механические твари вокруг. Это же… это то, о чём ты мечтала, разве не так? – ... — Дарлин. – он начинал терять терпение. – ... – Дарлин, скажи хоть что-нибудь. И она сказала. — Спасибо. Здесь очень красиво. Красиво?.. Слова, которые не значили ровным счётом ничего. Чайлд усмехнулся, но в этом звуке не было веселья. — Ну, — выдавил он, уже не скрывая дрожи в голосе, — я рад, что тебе «красиво». Пальцы сжались в кулак так, что ногти впились в ладонь. Кровь, горячая и липкая, заструилась по ним, стекая на холодный песок. Но он не чувствовал боли. Только тупое, нарастающее, как прилив, бешенство. Что? Ну что он делал не так?! Предвестник смотрел на девушку пару минут. Не мигая. Натянутая улыбка начинала сдавливать лицо, отзываться болезненной судорогой в скулах. Ещё немного — и маска «хорошего и понимающего парня» сползёт вместе с кожей. Мышцы заныли от напряжения. Глаза, в которых он так старательно поддерживал тёплый свет, начали темнеть. А она сидела и смотрела на море. На это чёртово море, которое он привёз её смотреть. На эти огни, которые он зажёг для неё. И ей было всё равно. Прекрасно. Просто чудесно. — Посмотри на меня. Сейчас же. От привычной мягкости не осталось и следа — только сталь, закалённая тысячами боёв. Это была не просьба, а приказ. Дарлин повернула голову. В её глазах всё ещё была пустота, но теперь в ней промелькнуло что-то ещё — слабая искра настороженности. Он наклонился к ней, не оставляя свободного пространства. Голос стал шёпотом — тихим, вкрадчивым, ледяным. — Ты думаешь, что, если будешь молчать, я исчезну? Думаешь, если сделать вид, что тебя здесь нет, я уйду? Оставлю тебя в покое? Да? Она дёрнулась — инстинктивно, как затравленный зверёк. Попыталась отползти назад, но Чайлд шагнул за ней, нависая, не давая ни миллиметра пространства для манёвра. — Я ведь могу сделать так, что ты заговоришь, — продолжил он, и в голосе его зазвенела та самая металлическая нота, которую она так боялась услышать. — Могу заставить тебя кричать. Извиваться, изнывать от боли... У меня есть свои методы, и ты о них прекрасно знаешь. Её зрачки расширились — в них наконец-то вспыхнул страх. Настоящий, живой, тот самый, которого он так долго не видел. И от этого зрелища внутри Чайлда разлилось болезненное, сладострастное удовлетворение. – Я этого не хочу. Правда. Но ты просто не оставляешь мне выбора. Нравится, когда я делаю тебе больно? Любишь жесткость? Хорошо. Я могу это устроить. Я заставлю тебя почувствовать, что ты жива... Даже если тебе это не понравится. Как тебе идея, а? Его пальцы сомкнулись вокруг её запястья, чтобы она поняла: шутки кончились, он действительно может сделать что угодно, и никто в этом прекрасном, лунном Фонтейне не придёт ей на помощь. Девушка замотала головой. Губы задрожали — мелко, неконтролируемо, а по щеке скатилась первая слеза. Не от боли — от воспоминаний, которые были ещё слишком свежи. — Нет? — переспросил он, и в голосе его послышалось удивление. — Странно... А мне казалось, ты только этого и добиваешься. Всё молчишь, молчишь... — Ч-Чайлд... — выдохнула она, и голос её сорвался, превратившись в сдавленный, детский всхлип. — Т-ты... ты меня пугаешь. В этот момент напряжение, державшее его в тисках последние дни, наконец отпустило. В ней всё же остались хоть какие-то эмоции. Это хорошо... Может ведь, когда захочет. Мужчина улыбнулся. Медленно, как солнце, пробивающееся сквозь тучи после долгого шторма. В этой улыбке не было торжества, не было насмешки... Только глупое, почти детское счастье, которое осветило всё его лицо изнутри. Она здесь. Она снова здесь. Он нашёл её в этой проклятой пустоше и вытащил обратно. — Ну вот, — сказал он, и голос его снова стал тёплым. — Вот ты куда забралась. Я уже начал волноваться, что потерял тебя навсегда. А ты просто пряталась, да? Глупышка... Чайлд присел на корточки рядом с ней, заглядывая в глаза; протянул руку и осторожно коснулся её щеки, смахивая слезу, которую она даже не заметила. — Ты молодец, — сказал он, как хвалят ребёнка. — Прости, что пришлось так грубо. Но ты сама виновата, Дарлин. Разве это так сложно — откликнуться? Хотя бы немного. Его большой палец медленно поглаживал её скулу. — Ты ведь не хочешь, чтобы я разозлился, да? – Не хочу. Прости, я... я не знаю, что со мной... Я просто... — Чш-ш-ш... Не надо, — он прижал её к себе, уткнувшись носом в её макушку, вдыхая запах её каштановых волос. — Не надо. Ты устала. Я всё понимаю. Просто в следующий раз постарайся отвечать на мои вопросы, хорошо? Хотя бы кивать. Иногда смотреть на меня. Мне ведь не так много надо, Дарлин... — Ладно... — выдохнула она, и это слово, такое простое, стало для него лучшей наградой за все эти дни ада. Он гладил её по голове, перебирая мягкие волны меж пальцев, и улыбался, видя, как её дрожь постепенно утихает, как тело расслабляется в его объятиях. Её пальцы, всё ещё слабые и неуверенные, скользнули по его спине, сжимая ткань куртки. В этот короткий момент Чайлд почувствовал, как внутри него разливается что-то тёплое... Живое, как она сама. Предвестник прикрыл глаза, позволяя себе утонуть в этом мгновении. Ветер с моря усиливался, где-то вдалеке кричали чайки, а внизу, у самой воды, маленькие механические создания с любопытством разглядывали их. — Мы обязательно всё исправим, — прошептал он, и в голосе его звучала та самая уверенность, которая заставляла верить в него даже тех, кто должен был бежать без оглядки. — Всё будет хорошо. Вот увидишь. Ночь уже полностью опустилась на Фонтейн, и звёзды одна за другой загорались над морем, отражаясь в его глазах — счастливых, возможно, немного безумных, но безмерно любящих. Как ему казалось. Наконец он нашёл способ. Теперь Чайлд знал, что делать, когда она снова замкнётся в своём мирке. И от этого знания внутри разливалось долгожданное удовлетворение. Ему не нужно было её бить или насиловать, чтобы вернуть в реальность. Достаточно было чуть-чуть напугать. Показать, что он может сделать всё, что угодно, если она не будет с ним — до конца. Дарлин не вырвалась. Сидела, прижавшись к нему, дрожащая, испуганная, дышала неровно, и это было самым лучшим, что он слышал за последние дни. Милая и немного робкая... Его девочка. Как же он скучал по ней. — Всё в порядке, — прошептал Чайлд, гладя её по спине. — Я больше не буду пугать тебя. Ты только не отключайся снова. Тихо всхлипнув, она кивнула. Впервые за всё время обняла его в ответ — просто потому, что устала бояться и сопротивляться. Устала быть постоянно одной в этой пустоте, где единственным человеком, который её замечал, был он. Чайлд понимал, что это не конец; что она будет замыкаться снова, уходить в себя, исчезать. Но теперь он знал, как её возвращать. И это знание грело его изнутри сильнее любого пламени.