1

      Годрикова Впадина встретила их ледяным молчанием.       Рождественский вечер окрашивал небо в бархатно-фиолетовый цвет, а первый снег тихо шипел, касаясь древних камней. Задание было рутинной проверкой — старый склеп, возможное тайное хранилище. Они работали вместе уже пять лет. Пять лет колких шуток, безупречного профессионального понимания, взглядов, затягивавшихся на секунду дольше необходимого, и того невысказанного напряжения, что висело между ними, как невидимая струна, готовая зазвенеть.       — Как обычно, ты дотошна, Грейнджер, — проворчал Драко, пока Гермиона с маниакальной тщательностью проверяла каждый камень у входа.       — Мы могли бы уже быть в «Дырявом Котле» с глинтвейном.       — И пропустить ловушку, которая отправит твой глинтвейн вместе с тобой в небытие? — откликнулась она, не отрываясь от работы. Но уголок её рта дрогнул. Эти их перепалки стали ритуалом, знаком странного комфорта.       Они не ожидали засады. Пожиратель, похожий на ожившую тень, вырос из самой тьмы склепа. Его проклятие, густо-зелёное и шипящее, было направлено прямо в сердце Гермионы.       Время замедлилось. Она увидела оскал ненависти, взмах палочки, зелёный свет…       И тело Драко, бросившееся перед ней.       Звук удара был глухим, влажным. Он не крикнул. Он просто выдохнул резко, сдавленно и рухнул на каменный пол, как подкошенный. Её собственный вопль «НЕТ!» прозвучал уже после того, как её заклинание разорвало нападавшего на части. Пыль закружилась в воздухе, смешиваясь с падающим снегом из развороченного входа.       — Драко! — её голос сорвался на визг. Она рухнула рядом с ним, её пальцы, дрожа, нащупали его шею. Пульс слабый, прерывистый. — Нет, нет, нет, нет…       Её палочка заплясала в воздухе, выписывая диагностические руны. Они вспыхивали кроваво-красным, подтверждая худшее: проклятие на увядание души. Медленная, мучительная смерть. Противоядия не было. Она знала это сразу, её ум, всегда такой быстрый, уже выдал холодный, безумный вердикт: «Смертельно. Неизлечимо. Счёт идёт на минуты».       — Глупость, — прошептала она, слёзы капали на его бледное лицо. — У меня был готов щит!       Он открыл глаза. Серые, ясные, несмотря на боль. Они всегда были невероятно выразительными.       — Привычка, — хрипло выдохнул он, и на его губах дрогнула знакомая, кривая усмешка. — Отражать угрозы, направленные на тебя. Вредная… многолетняя привычка, Грейнджер.       Она рыдала, бессильно бьющая его кулаком по плечу, не в силах остановить поток чар, который она изливала на него в отчаянной надежде, что её воли, её магии хватит, чтобы отвернуть необратимое.       — Держись! Помощь уже в пути! Ты должен держаться!       Он слабо покачал головой, его взгляд поплыл по сводам склепа и… замер. Над ним, из самой толщи холодного камня, проросла и расцвела за мгновение ветвь омелы. Безупречно белые ягоды светились мягким, призрачным светом, освещая его лицо — бледное, осунувшееся, но удивительно спокойное.       Магия самого Рождества, древняя и неподконтрольная, явила свой знак в месте смерти.       — Смотри-ка, — прошептал он, и в его голосе снова зазвучала та самая, язвительная нота, которая сводила её с ума все эти годы. — Вселенная… последняя шутка. Омела. Прямо сейчас. Банально же.       — Замолчи! — взорвалась она, слёзы текли ручьями. — Не трать силы на глупости!       — На что же ещё их тратить? — его голос стал тише, но чётче. Он нашёл её руку и сжал своими холодными пальцами. Сжал слабо, но это было намеренное движение. — Раз уж эта дурацкая ветка здесь… есть традиция. И раз я всё равно…       Он замолчал, собирая дыхание. Его глаза, не отрываясь, смотрели на неё с такой интенсивностью, что у неё перехватило дыхание.       — Я любил тебя, — сказал он просто. Тихо. Без пафоса. Как констатацию самого важного факта своей жизни.       — Кажется, с того самого момента, как ты врезала мне по лицу. Никто никогда… никто не смотрел на меня с такой чистой, неоспоримой ненавистью. Ты видела меня. Сквозь всю эту грязь. И ненавидела. Но видела. И я… я стал жить ради этого. Ради твоего взгляда.       — Драко… — её голос сорвался. Она качала головой, отрицая, отчаиваясь.       — Нет, слушай, — он перебил её, и в его голосе впервые прорвалась сдерживаемая годами буря. Вся боль, все тайные надежды, вся ярость. — Всю войну я боялся не Тёмного Лорда. Я боялся, что кто-то из них дотронется до тебя. Это сводило меня с ума! Каждый раз, видя тебя израненной в Хогвартсе, я хотел сжечь весь мир! Но я был трусом. Я всегда был трусом перед тобой. Боялся твоего осуждения. Твоего отвращения.       Он говорил, и каждое слово было словно вырвано клещами, но лилось безостановочно.              — Я пошёл работать с тобой… потому что это был единственный способ быть рядом. Видеть, как ты хмуришь брови над скучным отчётом.       Драко замолчал, чтобы прочистить горло.       — Слышать, как ты споришь, и твои глаза горят. Дышать одним воздухом. Это была моя ежедневная пытка. И мой единственный рай. И я просыпался каждый день с мыслью: «Сегодня скажу». И умирал от страха. От страха увидеть в твоих глазах… именно это. Жалость. И этот ужас. Как сейчас.       «Нет, — хотела крикнуть она. — Не жалость!» Но слова застряли комом в горле.       — Я знал всё о тебе, — продолжал он, и слёзы, наконец, потекли по его вискам. Не от боли, а от освобождения. — Каждая твоя победа была моим личным праздником. Каждая твоя боль моей личной пыткой. Я выучил твой график. Знаю, какой чай ты пьёшь. Ненавидел Поттера и Уизли не за славу… а за то, что они могли просто смеяться с тобой. А я… я мог только злить. Потому что это была единственная эмоция, которую ты дарила мне. И я цеплялся за неё, как утопающий за соломинку.       Он замолк, дыхание стало прерывистым, поверхностным. Его рука в её руке обмякла ещё сильнее.       — Гермиона… — он произнёс её имя так, будто это было заклинание, последнее. — Моя умная, бесстрашная, девочка. Прости меня. За слова. За молчание. За то, что… за то, что люблю тебя. До самого конца. Даже сейчас. Особенно сейчас.       Он смотрел на неё. В его глазах не было страха. Была только она. И бесконечная, тихая нежность, которую он носил в себе как самый стыдный и самый драгоценный секрет.       И тут в ней что-то надломилось. Все стены, все сомнения, вся осторожность. Её рациональный ум, её контроль рассыпались в прах перед этой обнажённой, умирающей правдой.       — Ты… идиот, — выдохнула она, рыдая. — законченный, самовлюблённый идиот! Ты думал, я не видела? Ты думал, я не замечала, как ты смотришь? Как подбираешь слова, чтобы спровоцировать, но не задеть по-настоящему? Как всегда оказываешься рядом, когда было трудно?       Она наклонилась ближе, её слёзы падали на его лицо.       — Ты думал, это мне было безразлично? Что моё сердце не колотилось бешено каждый раз, когда наши взгляды встречались через переполненный зал заседаний? Я ненавидела это! Ненавидела, что ты всё ещё можешь задеть меня! Ненавидела, что думаю о том, что ты скажешь! Ты не один был в этой пытке, Малфой! Мы оба были там! Все эти годы!       Его глаза расширились. В них мелькнуло нечто большее, чем удивление — надежда, столь яркая, что было больно смотреть.       — Ты… — он попытался что-то сказать, но лишь беззвучно пошевелил губами.       — Да! — крикнула она, сжимая его руку изо всех сил, как будто могла влить в него жизнь силой своей ярости и отчаяния.       — Ты мне дорог! Ты всегда был мне чертовски дорог! Со всей твоей язвительностью, с твоим прошлым, с твоими дурацкими манерами! И если бы ты только… если бы ты только сказал что-нибудь раньше!       — Боялся, — прошептал он, и в этом шёпоте была вся его сломленная гордость, всё его раскаяние.       — Под омелой положено целоваться, — сказала она, её голос дрожал, но был твёрд. Она вспомнила его же слова, его последнюю, горькую шутку. — И я не собираюсь… отказываться от традиции.       Она наклонилась. Медленно, давая ему время отстраниться, если он захочет. Но он не отстранился. Его взгляд был прикован к её лицу, полный изумления и немого благоговения.       Её губы коснулись его. Холодных, почти безжизненных. Это был не страстный поцелуй. Это было причастие. Клятва. Прощание. Передача всего, что осталось невысказанным, через это единственное прикосновение. Она вложила в него всю свою ярость, всю свою боль, всю ту странную, сложную, не укладывающуюся в рамки нежность, которую она годами отрицала.       Когда она оторвалась, на его губах застыла едва уловимая улыбка. Самая искренняя, какую она когда-либо видела.       — Это стоило того, — выдохнул он, и его взгляд начал мутнеть, терять фокус.       — Всё… стоило… ради этого момента.       — Драко, нет! — её крик стал пронзительным. — Нет, смотри на меня! Смотри! Держись!       Но он уже не слышал.       Его взгляд, застывший на её лице, стал пустым и неподвижным. Рука в её руке стала безвольной и тяжёлой. Омела над ним светилась, безмятежная и прекрасная, освещая лицо, которое навсегда замерло с выражением невероятного, хрупкого счастья.       Наступила тишина. Глубокая, оглушительная, леденящая душу тишина. Она замерла, не в силах осознать. Потом её тело содрогнулось. Она потрясла его за плечо.       — Драко?       Тишина.       — Драко, перестань шутить.       Тишина. Его глаза не моргали.       И тогда из её груди вырвался звук. Не крик, а вой. Животный, раздирающий горло вопль абсолютной, беспросветной потери. Звук, в котором смешались все её «если бы», вся любовь, признанная слишком поздно, вся ярость на несправедливую вселенную и на себя саму.       — НЕЕЕЕТ!       Она прижала его тело к себе, тряся, целуя его холодный лоб, его щёки, его замолкшие уста, снова и снова, как будто могла вернуть теплоту, вернуть жизнь силой отчаяния.       — Вернись! Вернись, ты слышишь?! Я люблю тебя! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! — кричала она в мёртвую тишину склепа, но единственным ответом было эхо её собственного голоса.       Она кричала, пока не сел голос. Рыдала, пока не кончились слёзы. Сидела на холодном камне, держа его на руках, а омела над ними медленно осыпалась, белые ягоды падали, как снег, на его платиновые ресницы и на её спутанные волосы.       Снаружи мир праздновал Рождество. Звонили колокола, смеялись дети, падал чистый, новый снег, покрывая грехи и горести прошлого. А в сердце Гермионы Грейнджер в эту святую ночь образовалась пустота размером с целую жизнь — жизнь, которую они так и не прожили, слова, которые так и не сказали вовремя, и поцелуй, который стал не началом, а страшной, прекрасной точкой.