Глава 5. Двое

      Домой они шли пешком — оба слишком взвинченные, чтобы сидеть в тесноте машины. Трис молчала, прокручивая в голове весь разговор с Эвелин, а мысли текли медленно, цепляясь одна за другую, как капли по стеклу перед тем, как слиться в одну.       Она думала о том, что Тобиас всю жизнь носит в себе эту незакрытую рану — мать, которая любит криво, так, что это легко спутать с нелюбовью, если не приглядеться. Думала о том, как долго он ждал даже этого крошечного «когда срок», просто чтобы почувствовать: где-то там, под слоями контроля, есть что-то живое.       Единственная бабушка, которая у них будет, сказал он там, в разговоре.       Она вспомнила эту фразу не сразу, а через несколько шагов — так иногда бывает, когда смысл долетает до сознания с небольшой задержкой, будто звук после вспышки света. Единственная.       Но это было не совсем так. У её детей будет ещё один кровный родственник — с её стороны. Не такой явный, не такой близкий физически, но не менее важный по крови и по тому, что когда-то значил для неё. Брат.       Она не произносила его имя мысленно уже давно — не потому, что забыла, а потому что научилась аккуратно обходить эту мысль по краю, как обходят яму на знакомой дороге, зная, что она там есть, но предпочитая не смотреть вниз. Калеб. Она попробовала вспомнить, когда в последний раз позволяла себе вспомнить его не как имя-функцию «тот, кто предал», а просто как человека, с которым она выросла. И вместо привычной тяжести пришло вдруг что-то другое — светлое, почти забытое, будто открыли окно в комнате, которую слишком долго держали закрытой.       Утро перед тестом. Обоим было шестнадцать — ему исполнилось чуть раньше в тот же год, разница была меньше года, и потому они всегда шли на всё вместе: в школу, на тест, на Церемонию Выбора, каждое утро столько лет, что это стало таким же естественным, как дыхание.       Калеб тогда, помнится, украдкой сжал её руку — на секунду, коротко, без единого слова, — и этого хватило, чтобы страх стал чуть меньше. Не потому что он что-то сказал. А потому что рядом был кто-то, кто боялся того же самого, тем же самым способом, потому что вырос в том же доме, с теми же правилами, с той же тишиной за завтраком.       Тогда фракция ещё не стояла между ними. Тогда была только кровь — и она значила больше всего остального.       Она не знала точно, в какой момент это изменилось. Не в день выбора, тогда трещина уже была, просто ещё невидимая. Раньше. Может быть, задолго до того, как оба поняли, что взрослеть значит выбирать, кем быть, даже если этот выбор развернёт их в разные стороны от одной и той же двери.       Трис вдруг поймала себя на мысли, что идёт медленнее, чем нужно, и что грудь стала тяжелее, будто воздух загустел.       У неё будет двое. Не с разницей в несколько месяцев, как у них с Калебом, а сразу, одновременно, но, в сущности, то же самое: двое детей, связанных кровью настолько плотно, что кажется, будто ничто не сможет их развести. Так же казалось и им с братом когда-то.       А потом что-то однажды может пойти не так. Однажды один выберет не то же, что другой. Однажды между ними встанет что-то большее, чем разница характеров. И она не будет знать, как это остановить, потому что даже сейчас, спустя все эти годы, она так и не научилась чинить то, что сломалось между ней и Калебом.       Она вдруг покачнулась — едва заметно, но достаточно, чтобы Тобиас среагировал раньше, чем она успела это осознать. — Эй. — Он подхватил её под локоть. — Ты в порядке? — Голова закружилась, — сказала она, и это было правдой лишь наполовину.       Он усадил её на скамейку у дороги, присел рядом, взял за руку. — Ты побледнела. — Просто слишком много всего сразу. Твоя мать. И это всё.       Не совсем ложь. Просто не вся правда.       Про Калеба она ему не сказала. Не потому что не доверяла — а потому что эта дорога была её собственной, и она вдруг ясно поняла: если она произнесёт это вслух, Тобиас захочет пойти рядом, взять на себя часть тяжести, как делал всегда. А ей нужно было пройти это одной, без чужого плеча под рукой, иначе она снова спрячется за чью-то поддержку вместо того, чтобы посмотреть в глаза собственной жизни.       Дело не в готовности, думала она, глядя на встревоженное лицо мужа и коротко улыбаясь в ответ, чтобы он не тревожился сильнее. Она с Калебом была даже ближе, чем кто-либо мог себе представить. Одна семья, погодки, всю жизнь бок о бок под одни правила. А теперь она даже не знает, где он и что чувствует, когда вспоминает о ней. — Тебе нужно полежать, — сказал Тобиас вслух, всё ещё держа её за руку.       Она не хотела, чтобы их дети однажды стали друг другу чужими только потому, что жизнь развела их разными дорогами. А если она хочет, чтобы у них был шанс не повторить это, она не могла оставить между собой и братом эту яму, через которую привыкла просто перешагивать. — Я в порядке, — сказала она вслух. — Правда. Просто голова закружилась.       Он не до конца поверил, она видела это по его лицу. Но не стал давить.       Она сжала его руку в ответ, чувствуя, как внутри, под тревогой, тихо оформляется решение, которое, кажется, вызревало уже очень давно, просто ждало повода прорваться на поверхность.       Она пойдёт к Калебу. Одна. И скажет ему то, что не смогла сказать даже мужу вслух: что не держит зла, но что рана всё равно есть, и что ради тех двоих, что растут внутри неё, она наконец готова её закрыть.       Трис не знала, с чего начать. Она давно потеряла из виду не только Калеба, но и всех, кто мог бы знать, где он теперь. Одно имя всё же всплыло само — не сразу, а постепенно, как вещь, о которой забыл, а потом вспомнил в нужный момент. Кара.       Они не были близки — слишком много стояло между ними, слишком много осколков той войны, включая брата Кары, которого Трис убила своими руками, когда тот был под действием симуляции. И всё же Кара никогда не отворачивалась от неё демонстративно, не держала зла так, как могла бы. Кара умела отделять факт от чувства — возможно, поэтому она и была одной из немногих, кто всё ещё поддерживал ровные отношения с Калебом, несмотря на то что случилось.       Трис написала ей коротко, без объяснений: «Мне нужен адрес Калеба. Личное». Ответ пришёл на удивление быстро — Кара всегда отвечала быстро, будто эмоции не имели для неё того веса, что для остальных.       «Он работает в исследовательском секторе при бывшем комплексе Бюро, недалеко от старой границы города. Не звони заранее. Он не любит, когда его предупреждают — начинает готовиться, а тебе, кажется, нужен настоящий разговор, а не отрепетированный».       Трис перечитала сообщение дважды. Кара, кажется, знала о них двоих больше, чем Трис хотела бы признать. Потом отложила телефон и пошла искать Тобиаса.       Нашла его в будущей детской — он сидел на полу среди коробок с ненужными вещами на вынос. За окном угасал день, свет становился густым, оранжевым, ложился на стены неровными пятнами. — Мне нужно уйти на пару часов, — сказала она, остановившись в дверях.       Он поднял голову, отложил предмет, который крутил в руках. — Куда?       Она на секунду замешкалась, не потому что придумывала, что сказать, а потому что до сих пор не привыкла произносить это имя вслух после стольких лет молчания. Оно застряло где-то в горле, тяжёлое, как камень, который долго носили в кармане, не решаясь выложить на стол. — К Калебу.       Тобиас медленно поднялся с пола, отряхнул колени. В его лице что-то дрогнуло — не удивление, скорее узнавание, будто он давно ждал, что рано или поздно услышит от неё это имя. — Хочешь, я поеду с тобой? Или хотя бы подожду где-то рядом. — Нет, — сказала она мягко, подошла ближе, взяла его за руку, чувствуя, как шершавая мозоль на его ладони — след многолетних тренировок — привычно ложится под её пальцы. — Мне нужно сделать это одной. Не потому что не хочу, чтобы ты был рядом. А потому что если ты будешь стоять рядом, я, скорее всего, снова замкнусь и позволю тебе говорить за меня — как молчала неделю о тесте, помнишь? Мне важно в этот раз не спрятаться в себе, а сказать всё самой, вслух, до конца.       Он смотрел на неё долго, изучающе, тем взглядом, каким всегда пытался прочитать то, что она недоговаривала. Потом просто кивнул, хотя по его сжатым губам было видно, что решение далось не сразу. — Хорошо. Но если что-то пойдёт не так — звони. Сразу. — Позвоню.       Он подошёл, положил ладони ей на плечи — тёплые, тяжёлые, привычные. Провёл большим пальцем по её ключице, будто хотел удержать в памяти это прикосновение на случай, если разговор с братом изменит в ней что-то, что он потом не узнает. — Ты уверена, что тебе стоит ехать одной в твоём состоянии? Может, хотя бы дождёшься завтра, когда будешь не такая бледная? — Если я подожду ещё день, я найду ещё сто причин отложить, — сказала она, качая головой. — Мне нужно сейчас, пока решимость не растворилась в осторожности.       Он не стал спорить. Только притянул её ближе, обнял на мгновение крепче обычного, будто вкладывал в это объятие всё, что не мог сказать словами, и коротко поцеловал в лоб. — Тогда иди. Я буду здесь.       Она взяла куртку с крючка у двери, задержалась на секунду, положив руку на дверную ручку — не из страха, а чтобы собрать себя в единое целое перед тем, как выйти. За спиной она слышала, как Тобиас вернулся к разбросанному хламу, скорее хотел навести порядок.       Она вышла на улицу, где уже темнело — воздух был прохладным, пах близким дождём, а фонари только начинали загораться неровным, мигающим светом, будто сама улица не до конца решила, готова ли встретить вечер.       Здание бывшего исследовательского сектора выглядело так, будто его строили с расчётом забыть, что оно вообще существует: серые панели, минимум окон, вывеска настолько неприметная, что Трис дважды прошла мимо входа, прежде чем поняла, что это он.       Она нашла его не сразу — сначала спросила у охранника на входе, тот пожал плечами и указал на коридор налево, «лаборатория три». Дверь была приоткрыта. Внутри пахло реагентами и чем-то стерильным, слишком похожим на кабинет врача, где неделю назад она впервые услышала два сердцебиения.       Калеб сидел спиной к двери, склонившись над микроскопом, в белом халате, который делал его почти незнакомцем — тем более незнакомцем, что за годы он отрастил бороду, а плечи стали шире, будто он наконец перестал сутулиться, как в детстве. — Прости, я сейчас всё доделаю, — сказал он, не оборачиваясь. — Если насчёт образцов из…       Он обернулся. И замолчал на полуслове.       Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Трис успела заметить, как в его лице быстро, одно за другим, промелькнули узнавание, шок, что-то похожее на радость — и тут же, почти сразу, вина, придавившая это всё, как крышка кастрюли. — Трис.       Он произнёс её имя так, будто пробовал слово на вкус после долгого перерыва. — Привет, Калеб.       Он встал слишком резко, чуть не опрокинув стул, шагнул к ней — и остановился на середине движения, не зная, допустимо ли обнять её, пожать руку, или лучше вообще не приближаться. — Я не знал, что ты… — он не договорил. — Кара сказала тебе, где я? — Да. — Я думал… ты не хочешь знать, где я. — Я не хотела, — сказала Трис прямо. — Долгое время.       Это было честно и одновременно жестоко, и она увидела, как он принял этот удар, не отводя взгляда — будто заслужил и худшее. — Присядешь? — спросил он, указывая на второй стул, заваленный папками. Убрал их резким, суетливым движением, слишком стараясь угодить.       Она села. Помолчала, разглядывая лабораторию — пробирки, диаграммы на стене, фотографию их родителей в рамке на краю стола, выцветшую, будто её пересматривали слишком много раз. — Ты работаешь на отголоски Бюро, — сказала она, не как вопрос. — Пытаюсь загладить, — ответил он тихо. — Насколько это вообще возможно. Изучаю, как минимизировать вред от того, что они делали с генами. Это не искупление. Я знаю. Но это хоть что-то полезное, что я умею. — Я здесь не для того, чтобы обсуждать твою работу, Калеб.       Он опустил взгляд. — Знаю. — Я пришла, потому что устала носить это одна. — Я догадывался, что рано или поздно это случится. — Правда? — В её голосе прорезалось что-то острое, впервые за разговор. — А я вот до сих пор не могу понять одного: как ты вообще смог. Не почему — как. Физически. Смотреть мне в глаза, зная, что уже решил.       Калеб вздрогнул, но не отвёл взгляда. — Я не смотрел, — сказал он тихо. — В том и дело. Потому что знал: если посмотрю по-настоящему, не смогу. — То есть ты трус, — сказала она. Не с ненавистью — с усталой, вымотанной прямотой человека, которому больше нечего терять в этом разговоре. — Да, — согласился он, не пытаясь смягчить. — Именно так. Мерзко это осознавать, но я не умею иначе. — А я думала, ты просто был умнее меня, — сказала Трис. — Практичнее. Что тебе было проще увидеть, куда дует ветер, и переметнуться первым. — Может, для остальных это выглядело именно так, — сказал он. — Но правда в том, что мне всегда было мало быть просто хорошим сыном, хорошим братом. Мне нужно было быть тем, кто знает больше других, потому что иначе я не понимал, зачем я вообще нужен. А рядом с тобой быть нужным было сложнее — ты никогда не просила у меня ответов. Ты просто действовала. А я так не умею. Мне нужна была система, которая скажет: вот твоя ценность, вот за что тебя будут уважать. — И ради этой системы ты предал родную сестру. — Да, — сказал он. — И это не разовая ошибка, Трис. Это то, кем я был очень долго — человеком, который выбирает быть правым, а не быть рядом. Я говорю это не для того, чтобы ты меня простила. Я говорю, потому что ты спросила «как», а не «почему», и это единственный честный ответ, который у меня есть.       Тишина повисла между ними — не уютная, а такая, в которой оба боятся сказать следующее слово неправильно. — Я не могу заставить себя снова доверять тебе просто потому, что ты это признал, — сказала Трис наконец. — Я и не жду этого, — ответил Калеб. — Признание — не оплата долга. Это просто первый честный разговор за много лет. Дальше — сколько угодно времени, если ты вообще захочешь его тратить на меня.       Трис долго смотрела на него — на бороду, которая делала его старше, на неуверенность в его позе, так непохожую на самоуверенного мальчика, каким она его помнила до Церемонии Выбора. — Я не знаю, сколько мне нужно, — сказала она. — Может, годы. Может, я не смогу до конца. — Я подожду, сколько нужно, — сказал он. — Даже если это никогда не станет прежним. Даже если ты просто будешь сообщать мне раз в год, что жива и не хочешь меня видеть. Это больше, чем я думал, что вообще получу.       Она кивнула, чувствуя, как что-то внутри — не прощение ещё, но, может быть, его самое первое подобие — сдвинулось на миллиметр.       Она встала, собираясь уходить, и уже у двери, будто вспомнив что-то, обернулась. — Кстати, — сказала она, и в её голосе неожиданно для неё самой прорвалось что-то тёплое, почти неуместное после всего сказанного. — Я беременна. Двойней.       Калеб застыл. На его лице промелькнуло искреннее, ничем не замутнённое удивление — и сразу за ним что-то похожее на осторожную, непрошеную радость, которую он, кажется, не был готов себе позволить. — Трис, это… — он не договорил, будто не знал, имеет ли право радоваться вслух после всего, что она только что ему высказала. — Не знаю, какое место у тебя будет в их жизни, — сказала она. — Ещё не решила. Но подумала, что ты должен узнать. Не как повод для примирения. Просто как факт.       Она вышла, не дожидаясь ответа, оставляя дверь между ними приоткрытой — в прямом и переносном смысле.