Глава 13. День, когда началась магия

      Дом проснулся раньше солнца — если, конечно, можно назвать пробуждением ту зыбкую, обрывочную дрёму, в которой Трис и Тобиас провели последние несколько часов ночи. Так часто бывает перед важными событиями: сердце стучит чуть быстрее обычного, а мысли бегут по кругу одними и теми же вопросами — всё ли приготовили, не забыли ли свечи для тортов, понравятся ли подарки, не расстроится ли кто-то из детей из-за мелочи, которую взрослые сочли неважной, а для трёхлетнего человека она может оказаться катастрофой вселенского масштаба.       Тобиас несколько раз за ночь вставал, проверяя, на месте ли коробки с подарками, не проснулись ли дети раньше времени, будто выполнял привычную боевую задачу, а не готовился к детскому празднику. Трис, сквозь сон слыша его шаги по коридору, каждый раз улыбалась в подушку — эта его обстоятельность в мелочах давно перестала её удивлять, превратившись в одну из тех черт, без которых она уже не могла его представить.       В 6:02 утра, задолго до того, как будильник должен был прозвенеть, по полу пронёсся торопливый топот босых ножек. Лёгкий, но решительный, ни с чем не спутаешь. — Мамаааа!! — звонко разнеслось по коридору, эхом отражаясь от стен. — У нас праздник??       Трис резко села в кровати, ещё не до конца проснувшись, и через секунду в дверях спальни уже стояла Элия в своей любимой ярко-розовой пижаме с вышитыми зайцами, растрёпанная, с горящими от предвкушения глазами, будто она не спала всю ночь исключительно ради этого момента.       За ней, чуть медленнее, шаркая босыми ножками по холодному полу, показался Каэль — с одеялом, наброшенным на голову наподобие капюшона, и половиной подушки, зажатой под мышкой. Он выглядел куда более сонным, чем сестра, но не менее решительно настроенным не упустить ничего важного. — Где торт? — спросил он серьёзно, оглядывая комнату родителей так, будто торт мог материализоваться прямо здесь, если задать вопрос достаточно убедительно. — И подарки! — тут же подхватила Элия, забираясь на кровать и устраиваясь между родителями с ловкостью человека, отработавшего этот манёвр десятки раз.       Трис, всё ещё заспанная, в старом домашнем халате, с растрёпанными ото сна волосами, приподнялась на локте и посмотрела на обоих с той особенной улыбкой, в которой смешались бесконечная любовь и лёгкая, приятная усталость человека, разбуженного слишком рано, но совершенно не жалеющего об этом. — Подождите-ка, — прошептала она, делая вид, что раздумывает. — А как же поцелуй именинникам? Разве не полагается сначала обнять маму с папой, а уже потом бежать к тортам?       Элия на мгновение замерла, будто её застали врасплох напоминанием о чём-то важном, а потом, всплеснув руками с притворным ужасом, тут же исправила упущение — повисла у Трис на шее с той резкостью и полной самоотдачей, на которую способны только маленькие дети, ещё не научившиеся сдерживать порывы.       Каэль подошёл к Тобиасу медленнее, забрался к нему на колени, всё ещё кутаясь в своё одеяло, и вдруг, неожиданно тихо, совсем не в тон общему утреннему шуму, прошептал ему на ухо: — Я вас люблю. — А мы вас любим ещё сильнее, — сказал Тобиас, крепче прижимая сына к себе и целуя в растрёпанную после сна макушку. — Как от Земли до Луны и обратно.       Элия, оторвавшись от объятий с матерью, тут же вклинилась между ними, требуя такого же внимания, и следующие несколько минут прошли в общей куче-мале из объятий, щекотки и заливистого детского смеха, который, кажется, был способен разбудить весь дом, весь квартал и, возможно, часть соседнего. — Ладно, — сказала наконец Трис, отдышавшись от смеха и притворных попыток вырваться из цепких детских рук. — Раз уж вы оба так решительно настроены, идём смотреть, что приготовил для вас этот дом.       Гостиная к моменту, когда начали собираться первые гости, действительно превратилась в настоящую сказку. Трис и Тобиас потратили на её оформление весь предыдущий вечер, стараясь успеть, пока дети крепко спали, чтобы утреннее пробуждение стало настоящим сюрпризом.       На стенах, протянутые от одного угла комнаты к другому, висели гирлянды из фотографий — целая хронология трёх лет жизни близнецов: вот они, крошечные, ещё в больничных пелёнках, в первый день после рождения; вот Элия, только-только научившаяся ползать, торжествующе цепляющаяся за ковёр; вот Каэль с перепачканным в каше лицом на первом дне рождения годовасия; вот оба, уже увереннее держащиеся на ногах, смеющиеся над чем-то, что видели только они сами.       На полу были разбросаны разноцветные подушки, в углу возвышалась небольшая детская палатка из ткани в звёздочку, а под потолком покачивались десятки воздушных шаров — розовых и голубых вперемешку, будто сама комната отказывалась выбирать между цветами, предназначенными для мальчика или для девочки.       На праздничном столе стояли два торта, каждый — маленькое произведение искусства, над которым Трис билась несколько вечеров подряд, отказавшись от помощи кондитера, чтобы всё было сделано именно её руками. Один торт, покрытый зелёной глазурью с шоколадными «чешуйками», изображал добродушного динозавра — специально для Каэля, который последние полгода не признавал других тем для разговора, кроме динозавров. Второй, воздушный, бело-розовый, украшенный тонкими сахарными крыльями, был выполнен в виде феи — для Элии, обожавшей всё, что хоть отдалённо напоминало волшебство.       Сами подарки дожидались своей очереди на верхней полке шкафа — открывать их разрешалось только после «официальной церемонии», как строго постановил накануне Тобиас, чуть было не спрятавший главный подарок туда же, лишь бы никто из детей случайно не наткнулся на него раньше времени и не испортил сюрприз.       Первой из гостей, как и всегда, приехала Кристина — шумно, стремительно, будто ворвалась в квартиру вместе с порывом ветра, ещё с порога прокричав нарочито громким, театральным голосом: — Где мои любимые именинники?!       Каэль и Элия, узнав голос, бросили всё, чем занимались, и кинулись к ней одновременно с двух разных концов комнаты. Кристина едва устояла на ногах, подхватывая обоих в одну общую охапку и картинно пошатнувшись под их совместным весом. — Ого, вы оба стали тяжелее с прошлого раза, — простонала она, опускаясь на колени, чтобы обнять их как следует. — Кажется, мне придётся начать заниматься спортом, чтобы вас поднимать. — Ты принесла подарки? — деловито уточнил Каэль, отступая на полшага и придирчиво оглядывая её пустые с виду руки. — Конечно принесла, — фыркнула Кристина с притворным возмущением. — Они пока в машине, потому что тётя Кристина не настолько глупа, чтобы тащить их через весь двор в одиночку. Но предупреждаю сразу: там что-то, что будет пищать громче, чем в прошлый раз. Она заговорщицки подмигнула Трис через плечо детей, на что та лишь покачала головой с смирившейся улыбкой человека, давно привыкшего к манере подруги дарить максимально шумные игрушки. — Ты неисправима, — сказала Трис, обнимая Кристину поверх голов детей, всё ещё цепляющихся за её ноги. — Я самоназначенная тётя, — с достоинством ответила Кристина, выпрямляясь. — Это моя официальная, узаконенная обязанность — быть неисправимой и портить вам спокойные вечера ещё как минимум неделю после сегодняшнего дня.       Она тут же опустилась на пол рядом с детской палаткой, немедленно вовлечённая Элией в игру, суть которой требовала от Кристины изображать дракона, охраняющего вход, пока сама Элия в образе принцессы пыталась договориться о свободном проходе. — Я непреклонный дракон, — важно объявила Кристина, скрестив руки на груди и хмурясь как можно грознее. — Меня не подкупить сладостями. — А тортом? — тут же предложила Элия с хитрым прищуром. — Ну... это меняет дело, — тут же «сдался» дракон под дружный хохот наблюдавших за этой сценой Трис и подошедшего к ним Тобиаса. — Идём есть торт!       Ближе к полудню в дверь позвонили — не так, как обычно звонит Кристина (два быстрых нажатия подряд), а один сдержанный, длинный сигнал. Тобиас узнал этот звонок раньше, чем успел подумать, и почувствовал, как что-то в животе привычно напряглось — не от неприязни, а от старой, въевшейся настороженности, которая, видимо, никуда не денется даже спустя годы.       Эвелин стояла на пороге в тёмном пальто, застёгнутом на все пуговицы, и держала свёрток так аккуратно, будто внутри было что-то, что могло разбиться от одного неловкого движения. — Проходи, — сказал он, посторонившись.       Она шагнула внутрь — и тут же остановилась как вкопанная, глядя на воздушный шарик, который именно в этот момент с громким хлопком лопнул под чьей-то ногой в паре метров от неё. Эвелин вздрогнула, и на долю секунды в её лице мелькнуло что-то похожее на панику человека, привыкшего к куда более опасным резким звукам, чем детский шарик.       Тобиас заметил это и невольно улыбнулся — не злорадно, а с каким-то новым, непривычным пониманием: она тоже носит в себе последствия той войны, просто никогда в этом не признаётся. — Шарики здесь взрываются регулярно, — сказал он. — Совет: держись подальше от того угла, где Каэль устроил склад для «испытаний на прочность».       Эвелин выпрямилась, поправляя пальто с несколько преувеличенным достоинством, будто отрицая, что вообще вздрогнула. — Я учту, — сказала она сухо, но уголок её рта чуть дрогнул.       Она протянула свёрток. — Книга. Про звёзды. Не игрушка, если вдруг кто-то из них потребует, чтобы это немедленно пищало, — добавила она, явно уже наслышанная от Тобиаса о требованиях Кристины к подаркам.       Не успел Тобиас ответить, как Элия, заметившая новую гостью, подлетела к ней с разбегу и с размаху обняла её за ноги — Эвелин от неожиданности качнулась назад, чуть не выронив собственную сумку, и на секунду застыла с таким искренне растерянным лицом, что Трис, наблюдавшая эту сцену из кухни, не удержалась от смеха. — Бабушка, у нас палатка! Надо проверить крышу! — потребовала Элия, тут же вцепившись в её руку. — Я... в этом пальто? — Эвелин попыталась было возразить, глядя на явно не приспособленную для ползания на четвереньках одежду. — Крыша не будет ждать! — отрезала Элия с непререкаемой логикой трёхлетнего диктатора.       Эвелин беспомощно взглянула на Тобиаса, будто ожидая спасения, но он лишь пожал плечами с плохо скрываемым весельем. — Она не отстанет. Проверено на собственном опыте.       Эвелин вздохнула — тяжело, обречённо, как человек, сдающийся перед куда более серьёзным противником, чем ожидала, — и опустилась на колени, слегка поморщившись, когда пуговица пальто зацепилась за угол ковра. — Если я порву эту вещь, — пробормотала она, протискиваясь в шаткое сооружение из подушек, — виновата будешь ты, юная леди. — Ты можешь починить, — невозмутимо парировала Элия, чем вызвала у Тобиаса приступ смеха, который он с трудом подавил в кулак.       Эвелин просидела в шаткой конструкции из подушек дольше, чем сама ожидала от себя. — Так, — сказала она, оглядываясь по сторонам с деловитой серьёзностью, будто действительно инспектировала важный объект. — Стены на месте. Крыша, кажется, держится. Но вот этот угол, — она ткнула пальцем в чуть покосившуюся подушку, — выглядит подозрительно ненадёжным. — Это охранная башня, — важно поправила Элия, забираясь глубже внутрь и устраиваясь напротив бабушки. — Там живёт дракон. Он охраняет мои сокровища. — Дракон, — повторила Эвелин с той же серьёзностью, с какой обычно обсуждала городские указы. — И что входит в число сокровищ, позволь спросить?       Элия на секунду задумалась, будто вопрос застал её врасплох, а затем, порывшись в кармане своего праздничного платья, извлекла оттуда мятую пуговицу, половину ленточки от шарика и маленький, чуть облупившийся камешек. — Вот. — сказала она с гордостью, выкладывая всё это на подушку между ними.       Эвелин долго и внимательно разглядывала это скромное собрание сокровищ, не позволяя себе даже намёка на снисходительную улыбку, которая, казалось, так и просилась на лицо. — Разумный выбор, — сказала она наконец, взяв камешек и повертев его в пальцах, будто оценивая ювелирное изделие. — Он гладкий. Такие камни хорошо носить с собой — они успокаивают, если сжать в кулаке, когда тревожно.       Элия посмотрела на неё с новым интересом. — А что такое те... тервожно?       Вопрос, заданный с прямотой, доступной только детям, на секунду застал Эвелин врасплох. Она молчала чуть дольше, чем требовал обычный разговор с трёхлетним ребёнком. — Иногда, — ответила она наконец, неожиданно честно. — Внутри появляется какое-то неприятное чувство: будто что-то может случиться плохое, даже если на самом деле ничего страшного нет. Например, если ты остаёшься с няней в садике и тебе кажется: «А вдруг она меня обидит? Вдруг мама забудет забрать? Вдруг я потеряюсь?» — вот это и значит тревожиться. — А ты возьми камешек, — тут же решила Элия, безо всякой рефлексии придвигая находку обратно к бабушке. — Тогда не будешь тервожиться.       Эвелин посмотрела на протянутый ей потрёпанный камешек — вещь, объективно не стоящую ровным счётом ничего, — и что-то в её лице дрогнуло: не слёзы, не открытая сентиментальность, а что-то более сдержанное и оттого более настоящее. — Спасибо, — сказала она тихо, забирая камешек и действительно сжимая его в кулаке. — Я сохраню его.       В этот момент в палатку, не спрашивая разрешения, ввалился Каэль, до этого занятый в другом углу комнаты, привлечённый исключительно любопытством к тому, что происходит внутри загадочного сооружения. — Что вы тут делаете? — деловито спросил он, оглядывая обеих с подозрением человека, боящегося пропустить что-то важное. — Обсуждаем государственные тайны, — невозмутимо ответила Эвелин, чем вызвала у Элии восторженный смех. — Пусти меня, — тут же потребовал Каэль, проталкиваясь внутрь и без всякого стеснения устраиваясь у бабушки на коленях, будто делал так уже сотню раз, хотя видел её живьём едва ли больше десятка.       Эвелин на мгновение застыла, не совсем уверенная, куда деть руки при таком внезапном, полном доверии контакте, а потом, неловко, но решительно, обняла его одной рукой, продолжая другой сжимать подаренный камешек. — Осторожно, — сказала она чуть суше, чем следовало, пытаясь скрыть, насколько её тронул этот жест. — Ты помнёшь мне пальто. — Оно и так помятое, — резонно заметил Каэль, разглядывая складки на её одежде с недетской наблюдательностью. — Это от того, что кто-то заставил меня сидеть внутри тканевой крепости, — парировала Эвелин, но уголок её рта снова предательски дрогнул.       Трис, наблюдавшая эту сцену издалека, из кухонного проёма, толкнула Тобиаса локтем, тихо кивая в сторону палатки. — Посмотри на неё, — прошептала она. — Она держит какой-то камешек, как будто это фамильная драгоценность.       Тобиас проследил за её взглядом и на несколько секунд замер, глядя на мать, обнимающую внука в тесной, шаткой палатке из подушек, — картину, которую он ещё несколько лет назад не мог бы себе представить даже в самых оптимистичных фантазиях. — Кажется, ей там действительно хорошо, — сказал он тихо, всё ещё не до конца веря собственным глазам. — Иногда людям проще быть настоящими с детьми, чем с нами, — заметила Трис. — Дети не требуют объяснений и не ждут извинений. Они просто принимают то, что есть прямо сейчас.       Тобиас кивнул, не отрывая взгляда от матери, всё ещё сидящей в палатке с двумя внуками, серьёзно обсуждающей теперь уже стратегию защиты крепости от воображаемых захватчиков. — Может, в этом весь секрет, — сказал он. — Может, ей просто нужно было начать с чего-то маленького, прежде чем пытаться справиться с большим.       Пока Эвелин осваивала тонкости обороны тканевой крепости, Кристина в другом конце комнаты организовала для соседских детей целый конкурс «кто громче всех проревёт как динозавр» — идея, вызвавшая у части родителей лёгкую панику, а у самих детей полный восторг. — Ты специально это делаешь? — со смехом спросила Трис, проходя мимо с подносом бутербродов. — Это называется «педагогика», — с достоинством отозвалась Кристина, судя которая, чей рёв убедительнее. — Побеждает Тимоти! У него явно талант к вокалу.       Ближе к трём часам Эвелин выбралась из палатки — с трудом, кряхтя и придерживая пальто, — и подошла к Тобиасу с Трис, уже собираясь уходить. — Мне пора, — сказала она, поправляя одежду. — У меня встреча по работе через час, а до туда ещё добираться. — Спасибо, что пришла, — сказал Тобиас, и в этот раз в его голосе не было ни капли той настороженности, что звучала утром. — Спасибо, что не выгнали из палатки раньше, чем я готова была уйти сама, — ответила Эвелин, и что-то в её лице, обычно непроницаемом, смягчилось на прощание. Уже у двери она обернулась. — Кстати. Скажи Элии, что камешек я оставлю в кабинете, на столе. Буду смотреть на него, когда понадобится.       Она ушла, а Трис, глядя ей вслед, покачала головой с лёгкой улыбкой. — Ещё полгода назад я бы не поверила, что она вообще способна произнести подобную фразу. — Люди умеют удивлять, если дать им время, — сказал Тобиас, беря её за руку.       Именно в этот момент, когда праздник уже плавно катился к вечеру, а часть гостей начала расходиться, в дверь снова постучали — тише, неувереннее, чем звонила Эвелин.       Трис открыла — и застыла на пороге.       На пороге стоял Калеб. Одной рукой он придерживал у груди явно наспех, криво завёрнутый подарок, из порванного угла упаковочной бумаги которого выглядывал угол коробки. — Бумага порвалась ещё в машине, — сказал он вместо приветствия, слегка виновато демонстрируя повреждённую упаковку. — Пытался подклеить скотчем. Стало только хуже. — Ты серьёзно приехал, — тихо сказала Трис, и в её голосе смешались удивление и что-то куда более тёплое, чем она сама ожидала от себя в эту секунду. — Кара сказала, что сегодня день рождения, — признался он, всё ещё стоя в дверях, будто не был до конца уверен, что имеет право переступить порог без прямого разрешения. — Я понимаю, что мог сначала спросить, а не просто заявиться... — Заходи, — перебила она его, отступая в сторону.       Он замер на секунду, будто не ожидал такого лёгкого ответа. — Правда? — Правда, — сказала она, и что-то внутри неё, давно уже начавшее оттаивать после разговора в его лаборатории, теперь сдвинулось ещё на шаг. Она вспомнила, как когда-то была готова пойти на всё, лишь бы защитить его — и, глядя на этого неуверенного, смущённого мужчину с порванной подарочной бумагой в руках, вдруг поняла, что часть той готовности никуда не делась, просто спала до нужного момента. — Только предупреждаю: тебя тут же завербуют строить башню из кубиков, и вырваться будет сложно.       Калеб выдохнул с явным облегчением и шагнул внутрь, оглядываясь по сторонам с лёгкой растерянностью человека, впервые оказавшегося в доме, о существовании которого знал только по рассказам.       Каэль, до этого сосредоточенно достраивавший башню в одиночестве, заметил незнакомца первым и тут же подошёл, оглядывая его снизу вверх с той бесцеремонной прямотой, на которую способны только маленькие дети. — Ты кто? — спросил он без всякого предисловия.       Калеб опустился на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с ребёнком, явно пытаясь вспомнить, как вообще разговаривают с трёхлетними детьми, — и в этой неуверенности было что-то обезоруживающе честное. — Я... — он на секунду замешкался, подбирая слова. — Я брат твоей мамы. Значит, я твой дядя.       Каэль нахмурился, обдумывая эту информацию с явным недоверием. — У меня уже есть тётя Кристина. — Дядя — это другое, — вмешалась подошедшая Элия, успевшая наиграться в драконов и палатки и теперь с интересом разглядывавшая нового гостя. — Дядя — это как тётя, только мальчик. — Логично, — признал Калеб, чуть улыбнувшись такой формулировке. — А что у тебя в коробке? — тут же спросил Каэль, переходя к сути дела. — Вообще-то... — Калеб протянул подарок, всё ещё немного смущённый плачевным состоянием упаковки. — Это конструктор. Для строительства мостов. Настоящих, инженерных — с расчётами и всем таким. Каэль замер, глядя на коробку с почти священным трепетом. — Настоящих мостов? — Ну, маленьких копий настоящих, — уточнил Калеб. — Но принцип тот же.       Это, судя по всему, решило вопрос доверия немедленно и бесповоротно. Каэль тут же выхватил коробку у него из рук. — Покажи, как собирать. — Прямо сейчас? — Прямо сейчас, — подтвердил Каэль тоном, не терпящим возражений, и уже тянул Калеба за рукав в сторону расчищенного участка ковра. Калеб беспомощно оглянулся на Трис, будто спрашивая разрешения. Она лишь кивнула, чуть улыбаясь. — Добро пожаловать в клуб. Отказы не принимаются.       Он опустился на пол рядом с племянником, открывая коробку и раскладывая детали с той же серьёзностью, с какой, вероятно, работал в собственной лаборатории. — Смотри, — начал он, — сначала нужно понять, где будет опора моста, а уже потом... — А зачем опора? — тут же перебил Каэль. — Затем, что без опоры всё рухнет, — терпеливо ответил Калеб. — Как без фундамента у дома.       Элия, не желая оставаться в стороне, тоже плюхнулась на ковёр рядом, хотя явно не разделяла братского энтузиазма по поводу инженерии. — А можно, чтобы мост был розовый? — Технически — да, — серьёзно кивнул Калеб. — Инженерия не запрещает цвет.       Трис, наблюдавшая за этой сценой из дверного проёма кухни, где Тобиас разливал остатки чая для расходящихся гостей, тихо сказала: — Ты видел? Он с ними меньше пяти минут, а уже целая инженерная лекция про розовые мосты. — Видел, — ответил Тобиас, тоже не отрывая взгляда от этой картины. — Не думал, что скажу это, но у него получается на удивление хорошо для человека, который знакомится с ними впервые в жизни. — Он всегда был неплохим старшим братом, — сказала Трис тихо. — Просто это было очень давно, и я почти забыла, каким он мог быть, прежде чем всё случилось. Приятно видеть, что часть этого никуда не делась.       Тобиас посмотрел на неё внимательнее. — Тебе не тяжело от этого? Видеть его здесь, с ними?       Трис задумалась, наблюдая, как Калеб терпеливо объясняет Элии, почему розовый мост технически возможен, но потребует дополнительных креплений. — Странно, но нет, — сказала она наконец. — Может, потому что я слишком долго носила в себе злость, которую сама не до конца понимала. А теперь, когда он здесь, по собственной воле, без всякого повода кроме желания быть рядом с ними, — эта злость просто... не находит, за что зацепиться.       Тобиас сжал её руку, и оба ещё какое-то время молча наблюдали, как их сын и новоприобретённый дядя увлечённо спорят о статике инженерных конструкций, а дочь настойчиво продвигает идею розового цвета как единственно верного решения.       В общем-то, мост из конструктора, вопреки всем инженерным расчётам Калеба, в итоге получился розовым — Элия оказалась на удивление убедительна в отстаивании своей позиции, а Каэль, взвесив все «за» и «против», решил, что готов пойти на компромисс ради мира в семье. — Технически это капитуляция перед ненаучным давлением, — со вздохом признал Калеб, наблюдая, как Элия торжествующе раскрашивает последнюю деталь маркером. — Технически это называется «быть хорошим дядей», — заметила подошедшая Кристина, опускаясь на ковёр рядом с ним и с любопытством разглядывая почти достроенную конструкцию. — О, а вот и претендент на моё звание. Калеб поднял на неё взгляд, чуть настороженно — они не виделись слишком долго, и было неясно, с какой ноги начнётся этот разговор. — Не думал, что тебя тут встречу, — сказал он осторожно. — Я тут постоянный элемент интерьера, — пожала плечами Кристина, впрочем, без всякой враждебности в голосе. — А вот тебя, признаться, не ожидала. Кара упоминала, что ты где-то в командировке спасаешь мир через науку. — Больше исправляю чужие ошибки, чем спасаю мир, — усмехнулся Калеб. — Но да, был. Узнал про день рождения и решил рискнуть.       Кристина внимательно посмотрела на него, потом на детей, увлечённо спорящих теперь уже о том, нужен ли мосту светофор. — Знаешь, — сказала она наконец, без обычной для себя колкости в голосе, — я долго злилась на тебя. За неё, — она кивнула в сторону кухни, где Трис разговаривала с одной из соседок. — Она никогда особо не жаловалась, но я всё равно злилась.       Калеб напрягся, ожидая продолжения. — Но, — продолжила Кристина, — раз она сама впустила тебя в дом, да ещё и на день рождения детей, значит, я, наверное, могу отпустить хотя бы часть этой злости. — Справедливо, — тихо сказал Калеб. — Я не жду большего. — Вот и славно, — Кристина неожиданно легко хлопнула его по плечу. — Тогда добро пожаловать обратно в компанию людей, которых терпят исключительно потому, что они важны для Трис. Нас тут не так много, цени место.       Калеб невольно рассмеялся — впервые за весь день по-настоящему легко. — Приму как комплимент. — Далеко пойдёшь, — Кристина поднялась, отряхивая колени. — А теперь извини, меня ждёт ещё один раунд «кто громче рычит как динозавр». Долг зовёт.       Вечером, когда последние гости разошлись, а квартира постепенно затихала, оставляя после себя рассыпанные конфетти, ленточки от шаров и одинокий носок от костюма динозавра, забытый кем-то из соседских детей под диваном, Трис и Тобиас наконец опустились на пол гостиной вместе с детьми — уставшими, раскрасневшимися, но всё ещё слишком возбуждёнными впечатлениями, чтобы захотеть спать.       Между ними, как обычно, устроился большой плюшевый заяц — молчаливый пятый участник почти каждого их семейного вечера. — Скажите, — вдруг спросила Элия, ковыряя пальцем обёртку от давно съеденной конфеты, — а в четыре года можно завести собаку? — Ну нет, — тут же вставил Каэль, всё ещё сжимая в руках недостроенный розовый мост. — Она съест мои игрушки.       Трис рассмеялась, притягивая обоих ближе к себе, и на мгновение просто прижалась щекой к макушке дочери, вдыхая знакомый запах шампуня, смешанный с лёгким сахарным ароматом праздничного торта.       Тобиас наблюдал за ними со стороны — растрёпанными, счастливыми, разомлевшими от впечатлений, — а потом перевёл взгляд на разбросанные по полу остатки праздника: обрывок гирлянды с фотографиями, покосившуюся башню из кубиков рядом с розовым мостом, горы лопнувших воздушных шаров. — Хороший вышел день, — сказал он тихо, ни к кому конкретно не обращаясь. — Очень, — согласилась Трис, устраиваясь у него на плече вместе с обоими детьми. — Даже лучше, чем я представляла, когда мы только начинали его планировать.       Каэль, уже засыпая прямо на месте, что-то невнятно пробормотал про мосты, а Элия крепче обняла зайца, устраиваясь поудобнее у мамы на коленях.       Так, впятером, посреди рассыпанного конфетти и недоеденных кусков торта, они и остались сидеть ещё какое-то время — не спеша расходиться, не спеша заканчивать этот день, который, несмотря на всю свою суету, оказался ровно таким тёплым и настоящим, каким они хотели его сделать для своих детей.