Укус. Синее платье в море красной крови

Внутри динера царила сюрреалистическая, разорванная на части атмосфера. С одной стороны — праздник. Бумажные гирлянды жёлтого и синего цвета свисали с потолка, столы были сдвинуты, чтобы освободить пространство для гостей — пары семей сотрудников и несколько одноклассников Эвана, приглашённых Кларой в её порыве создать видимость нормальности - обычного, детского дня рождения. В центре главного стола возвышался огромный торт в форме головы Фредбера, с неестественно яркой глазурью и горящими девятью свечами. Воздух был густым от запаха пиццы, сладкой газировки, горячего воска и… старого плюша и машинного масла. С другой стороны — напряжённый, нервный хаос, приправленный страхом. Эван, именинник, в своём новом, но явно жмущем костюмчике, не отходил от ноги отца, как раненый зверёк, боящийся атаки. Его лицо было мертвенно-бледным, глаза, огромные от ужаса, были прикованы к сцене. Там, в тусклом, но всё же слишком ярком свете софитов, застыли Фредбер и Бонни. Они были выключены, обездвижены, но их присутствие было таким тяжёлым, что, казалось, давило на гостей физически. Их стеклянные глаза смотрели в пустоту зала, их застывшие улыбки были оскалом вечного, механического веселья. Около стола с подарками, стараясь не смотреть в сторону сцены, стояла Кира Ганская. В свои тринадцать она была тонкой, изящной девочкой с лицом фарфоровой куклы и длинными, вьющимися каштановыми волосами, собранными в красивый, но уже начинавший растрепываться хвост. На ней было самое лучшее её платье — синее, пышное, с белым кружевным воротничком, которое мама гладила целый час. Она была здесь, потому что была лучшей, пожалуй, единственной подругой Элизабет Афтон, если не считать Шарлотту. Их дружба зародилась на почве взаимного одиночества и тихой, наблюдательной натуры. Кира обожала Элизабет за её доброту и внутреннюю силу, а Элизабет ценила в Кире умение слушать и острое чувство справедливости, похожее на её собственное. Сейчас Кира чувствовала себя ужасно. Она видела, как мучается Эван. Видела фальшь в улыбке миссис Афтон, которая уже выпила два бокала шампанского и говорила слишком громко. Видела, как мистер Эмили, добрый и растерянный, возился с панелью управления за сценой, что-то настраивая. И она видела Майкла. Майкл Афтон стоял в стороне, прислонившись к стене у входа на кухню. Он был в тёмных джинсах и чёрной рубашке с расстёгнутым воротом. Он не улыбался, не участвовал в общем шуме. Он просто смотрел. Его взгляд, голубой и невыносимо тяжёлый, скользил по залу, по гостям, и на долю секунды останавливался на ней, Кире. В этом взгляде не было ничего — ни дружелюбия, ни вражды. Была пустота. И почему-то эта пустота испугала Киру больше, чем неподвижные аниматроники. Она инстинктивно потянулась за руку Элизабет, которая стояла рядом, пытаясь подбодрить брата. — Лиз, — прошептала Кира. — Майкл… он какой-то странный. Не такой как всегда. А Кира знала, каким он был всегда, ведь кто может интересовать девочку больше, чем красивый старший брат ее подруги? Элизабет посмотрела на брата, и её лицо омрачилось, но она промолчала. — Он просто… он не любит шумные сборища. Не обращай внимания. Но Кира не могла не обращать внимания. Её взгляд, обострённый тревогой, начал замечать странности. Трое парней, которых она мельком видела со старшеклассниками у школы, — долговязый рыжий, коренастый темноволосый и худой в очках — то появлялись у входа в служебный коридор, то исчезали. Они обменивались с Майклом быстрыми, ничего не значащими для других взглядами. А потом… потом она увидела, как рыжий парень на мгновение высунулся из-за угла, ведущего в подсобку. И на его лице была маска. Не до конца надетая, криво сидящая. Маска Бонни. Пустые глазницы мелькнули и скрылись. Кире стало холодно. Она сжала руку Элизабет сильнее. — Лиз, — её голос дрогнул. — Там… там кто-то есть. В маске. Я видела. — Где? — встревожилась Элизабет. — Там, у тех дверей. Кто-то в маске зайца. Элизабет посмотрела. Никого не было. — Наверное, это кто-то из рабочих, носит реквизит. Не бойся. Но Кира не унималась. Её сердце колотилось с бешеной скоростью. Она обладала живым, образным мышлением и слишком хорошо знала, как боится Эван. Идея, что кто-то может нарядиться, чтобы напугать его… она видела это не как шалость, а как нечто чудовищное. Она робко подошла к Кларе Афтон, которая смеялась над чьей-то шуткой, опустошая уже далеко не третий бокал шампанского. — Миссис Афтон, — тихо сказала Кира. — Там, кажется, кто-то посторонний. В маске. Клара, слегка пьяно улыбнувшись махнула рукой. — О, милая, не выдумывай! Это, наверное, Генри готовит сюрприз! Иди, поешь торт! Кира отступила, чувствуя прилив беспомощности. Она посмотрела на Уильяма Афтона. Он стоял, как монумент, наблюдая за всем происходящим с холодным, аналитическим выражением лица. К мысли подойти к нему даже не возникло. Она попыталась поймать взгляд мистера Эмили, но он был полностью поглощён проводами и тумблерами. Тем временем события начинали развиваться. Генри, наконец, закончил настройку. — Внимание, внимание! — крикнул он, и его добродушный голос на мгновение перекрыл гул голосов. — Для нашего именинника, Эвана, Фредбер и Бонни исполнят особенный музыкальный номер! Приготовьтесь! Со сцены раздался механический щелчок, и аниматроники ожили. Их головы повернулись с тихим гулом сервоприводов, их глаза зажглись ярким, неестественным светом. Раздались первые аккорды весёлой, простой мелодии. Для остальных детей это было волшебством. Они ахнули, начали подтанцовывать. Для Эвана это стало последней каплей. Он отшатнулся от отца, его дыхание стало частым и поверхностным, как у маленького напуганного щенка, глаза застыли в немом ужасе. Он пятился, натыкаясь на столы. И вот тогда они появились. Не сразу. Сначала из-за угла стойки с напитками, из тени, медленно, почти плавно выплыла фигура в маске Бонни. Она замерла, глядя прямо на Эвана. Потом из прохода на кухню вышел Фредбер — коренастый, тяжеловесный в своей плюшевой шкуре. Он встал по другую сторону. Из-за большого, декоративного горшка с искусственным растением появилось существо в маске Чики — его маска казалась кривой, нелепой, но от этого не менее пугающей. Дети сначала не поняли. Подумали, это часть шоу. Кто-то даже засмеялся. Но Кира поняла сразу. Ледяная волна прокатилась по её спине. Она увидела, как застыл Эван. Как его лицо исказилось не просто страхом, а полным, абсолютным крахом реальности. Он не кричал. Он издал звук, похожий на скрип ржавой пружины. — Эван, беги! — закричала Кира, не в силах сдержаться. Но её голос потонул в музыке и общем гуле. Никто не обратил внимания на испуганную девочку в синем платье. Взрослые были заняты собой: Клара — болтовнёй, Генри — управлением аниматрониками, Уильям… Уильям смотрел. С интересом. Его взгляд скользнул с Эвана на неподвижные фигуры в масках, и в его глазах мелькнуло нечто вроде… одобрения? Понимания? И тогда появился он. Фокси. Из самого тёмного угла зала, от двери в подсобку, где хранились старые коробки и вышедшие из строя детали, возникла самая высокая и зловещая фигура. Маска лиса была самой потрёпанной: мех вылез клочьями, обнажив серую тканевую основу, один ухо отогнуто, а из-под маски виднелась полоска тёмных волос и уголок подбородка Майкла. Он не просто вышел. Он вышел на охоту, за добычей. Его движения были медленными, целенаправленными. Он не просто стоял. Он начал приближаться, отсекая Эвану путь к отступлению. Паника, наконец, охватила и остальных. Дети перестали смеяться. Кто-то заплакал. Родители начали оглядываться, не понимая, что происходит. Клара крикнула: «Что это? Кто эти дети?» Генри, наконец, оторвался от панели и уставился на зал в недоумении. — Стоп! Что вы делаете? Это не по сценарию! Но было поздно. Майкл сделал последний шаг. Эван, загнанный в угол между столом и стеной, дико озираясь, увидел единственный путь к спасению — проход к сцене. Он рванулся туда, ослеплённый паникой, не видя, куда бежит. Он влетел на небольшую, огороженную площадку перед самой сценой, где обычно фотографировались дети. Прямо под неподвижно поющего Фредбера. — НЕТ! ЭВАН, НЕ ТУДА! — закричал Генри, и в его голосе впервые прозвучал настоящий, животный ужас. Но Эван не слышал. Он обернулся, чтобы увидеть, не гонится ли за ним лис. И в этот момент живые аниматроники, запрограммированные на взаимодействие, среагировали. Фредбер, исполняя свой номер, должен был в такт музыке наклоняться вперёд, будто кланяясь публике. Его огромная, тяжёлая голова с раскрытой, усеянной пластиковыми зубами пастью начала движение вниз. Всё произошло в долю секунды, но для Киры это растянулось на вечность. Она видела, как Эван поскользнулся на разлитой газировке. Видела, как он падает назад. Видела, как его голова, его маленькая, хрупкая голова в тёмных, взъерошенных волосах, оказывается прямо на пути опускающейся челюсти Фредбера. У неё даже вырвался крик, но он застрял в горле. Раздался звук. Не крик.  Хруст. Такой влажный, как будто морожено упало на пол. Громкий, чёткий, механический. Звук срабатывания мощного замка или защёлки. Звук, который не должен был исходить от живого существа. Музыка оборвалась на высокой ноте. Фредбер замер, его пасть сомкнулась. Но не до конца. В ней была голова. Наступила тишина. Глубокая, оглушительная, звенящая. Пахнущая страхом, пиццей и… чем-то новым, тёплым и медным. А потом раздались первые крики. Кира стояла, парализованная. Её взгляд был прикован к сцене. К ногам Фредбера. Из его пасти свешивалось тело, которое еще пять минут назад боялось, бегало, дышало. Маленькое, в коричневом костюмчике. Безвольное. Голова была скрыта внутри жёлтой плюшевой пасти медведя. По рукавам и штанинам костюма что-то тёмное, густое и блестящее начинало медленно расползаться, капая на пол ярко-красными каплями, которые гулко отдавались в тишине. Это не укладывалось в голове. Это был не мальчик. Это был труп. Мертвое тело. Так не бывает. Так не может быть. Кто-то из взрослых женщин пронзительно закричал. Началась давка. Родители хватали своих детей, закрывая им глаза, тащили к выходу. Генри Эмили, белый как полотно, бросился к панели управления, его руки тряслись так, что он не мог попасть по кнопкам. Клара Афтон издала странный, булькающий звук и рухнула на пол в обмороке. И Уильям. Уильям Афтон стоял неподвижно. Он смотрел на сцену. На сына, висящего из пасти его творения. Его лицо не выражало ни ужаса, ни горя. На нём было выражение… предельной концентрации. Как будто он наблюдал за самым важным экспериментом в своей жизни. Как будто данные только что поступили, и он спешно анализировал их. Парни в масках — давно уже сорвали их и стояли бледные, с открытыми ртами, в ужасе глядя на результат своей «шутки». Рыжий Дэйв блевал в угол, корчась от спазмов. А Майкл… Майкл сорвал маску Фокси. Он стоял в нескольких шагах от сцены, глядя прямо на неё. На его лице не было ничего. Ни раскаяния, ни триумфа. Была пустота. Та же самая пустота, которую видела Кира раньше, только теперь она стала абсолютной, всепоглощающей. Он смотрел, как тёмная жидкость капает из пасти Фредбера и образует на полу лужу, которая медленно ползла к его ногам. Казалось, он ничего не понимает. Как будто его сознание отключилось, оставив только оболочку. И вот в этот момент, сквозь хаос, крики и плач, их взгляды встретились. Кира, всё ещё стоявшая на своём месте, как вкопанная, в своём синем, праздничном платье, и Майкл. Он обернулся, и его пустые голубые глаза нашли её полные слёз, широко раскрытые глаза. В этом взгляде не было извинений. Не было даже осознания её присутствия. Было лишь отражение — отражение того ужаса, который он только что создал, отражённое в глазах посторонней девочки. Это длилось секунду. Меньше. Потом его взгляд снова уставился на сцену. Кого-то из взрослых, наконец, хватило на действия. Кто-то побежал звонить в скорую. Кто-то пытался привести в чувство Клару. Генри, наконец, выключил аниматроника. Пасть Фредбера с тихим шипением пневматики разомкнулась. Тело Эвана мягко, с жуткой неловкостью, соскользнуло на пол. Оно лежало в неестественной позе. И голова… голова была не той. Форма была неправильной. Слишком плоской с одной стороны. И всё в этом тёмной, липкой жиже. Кира смотрела. Она не могла отвести глаз. Её разум отчаянно пытался обработать это, найти объяснение, ярлык — «несчастный случай», «авария», — но её глаза видели правду. Правду, которая началась не с падения, а с маски Бонни, выглянувшей из-за угла. С холодного взгляда Майкла. С тихого сговора, который она видела и про который кричала, но не смогла предотвратить. — ВЫВОДИТЕ ДЕТЕЙ! НЕМЕДЛЕННО! ВСЕХ ВОН! — заревел чей-то мужской голос, вероятно, одного из отцов. Чьи-то сильные руки схватили Киру за плечи. Она вырывалась, пытаясь что-то сказать, указать на Майкла, на его друзей, но из горла вырывался только беззвучный шепот. Её поволокли к выходу. Последнее, что она увидела, обернувшись на пороге: — Элизабет, которая, наконец, вырвалась от кого-то из взрослых и бежала через зал. Не к Эвану. Она бежала к Майклу. Она подбежала к нему и изо всех сил ударила его кулаками в грудь, рыдая, крича что-то, что не было слышно за общим шумом. А Майкл стоял и принимал эти удары, не двигаясь, глядя куда-то поверх её головы, и по его лицу, наконец, потекла первая слеза. Одна-единственная, чистая, как будто все остальные эмоции внутри него уже сгорели, оставив после себя только этот пепел. Потом дверь динера захлопнулась перед её лицом. Она оказалась на парковке, заполненной плачущими детьми и перепуганными взрослыми. Ночь была тёплой, звёздной. Где-то вдалеке уже завывала сирена скорой помощи. Кира стояла одна, в стороне от всех. Её красивое синее платье было целым, чистым. Но она чувствовала, будто вся эта темнота, вся эта липкая, медная реальность из зала прилипла к ней, пропитала её насквозь. Она смотрела на яркую, уродливо-весёлую вывеску «Fredbear's Family Diner». И знала, что только что видела, как сказка умерла. Не просто закончилась. А была зверски убита. И одним из убийц был тот самый парень с пустыми голубыми глазами, чей взгляд теперь навсегда будет преследовать её во сне. А внутри, в жёлтом зале, лежало маленькое тело, и лужа под ним становилась всё больше. И Майкл Афтон, наконец, опустился на колени — не перед братом, а просто потому, что ноги больше не держали. Он смотрел на свои руки — те самые руки, что должны были схватить Эвана, чтобы засунуть его голову в пасть. Они были чистыми. На них не было ни крови, ни вины, которую он так жаждал почувствовать. Вина оказалась слишком огромной, чтобы её можно было уместить в одном человеке. Она разлилась по всему залу, впиталась в плюш аниматроников, в трещины на полу, в самый воздух, которым теперь нельзя было дышать. Укус 83го года свершился. И он отнял жизнь не только у одного мальчика. Он отравил всех, кто был его свидетелем. Особенно одну девочку в синем платье, которая теперь навсегда знала, что монстры — это не те, кто сделан из плюша и проводов. А те, кто надевает их маски.