День влюбленных.

Неделя после той ночи в пиццерии прошла для всех троих в странном, зыбком равновесии. Кира приходила к Элизабет почти каждый день после школы, и они вместе делали уроки, слушали музыку, болтали. Но каждый раз, когда в коридоре раздавались тяжёлые шаги Майкла, возвращавшегося с дневного сна или уходившего на ночную смену, в воздухе повисало особое молчание. Кира опускала глаза, но украдкой провожала его взглядом. Майкл, в свою очередь, старался не задерживаться рядом, но его взгляд тоже находил её, когда он думал, что она не смотрит. Элизабет видела всё это и тихо посмеивалась про себя. Она была счастлива. Её брат, годами бывший ходячим мертвецом, проявлял признаки жизни. Её лучшая подруга, которая раньше боялась даже упоминания его имени, теперь краснела при звуке его шагов. Лёд тронулся. Оставалось только направить этот процесс в правильное русло. Майкл мучился всю неделю. В его голове, привыкшей к анализу угроз, движениям аниматроников и схемам выживания, поселилась новая, совершенно незнакомая задача. Как пригласить девушку на свидание? Просто… погулять. Поговорить. Быть рядом. Идея казалась ему такой же чужеродной, как если бы отец подошел и обнял его. Он перебирал варианты в голове. В пиццерию? Смешно, после той ночи она туда ни ногой, да и сам бы он туда ее не впустил. В кино? Он не знал, что сейчас идёт, и не был уверен, что фильмы — это то, что поможет им поговорить. Просто погулять по городу? Нью-Хармон был настолько маленьким, что любая прогулка превратилась бы в парад под взглядами соседей, которые и так косились на семью Афтонов с опаской и жалостью. Он думал о цветах — но какие? Красные розы казались слишком пафосными. Белые — нежными, но он не знал, любит ли она цветы вообще. Может, шоколад? Опять шоколад, как тогда с ключом. Это было бы повторением, банальным. Он хотел чего-то… своего. Чего-то, что показало бы, что он не просто бездумный автомат, а человек, который думал о ней. К середине недели его состояние стало настолько невыносимым, что Элизабет, заметив, как он в очередной раз прошёл мимо открытой двери её комнаты и застыл на пороге, не в силах ни войти, ни уйти, сжалилась над ним. — Заходи уже, — сказала она, не оборачиваясь от письменного стола. — Топчешься тут… Майкл вздрогнул, но послушно шагнул внутрь. Он стоял посреди её комнаты, неуклюжий в этом пространстве, залитом розовым и сиреневым светом от гирлянд, которые Элизабет развесила по стенам. Комната была убежищем от отца, от серости дома, царством девчачьего уюта, и Майкл чувствовал себя здесь инопланетянином. — Чего хотел? — спросила Элизабет, наконец поворачиваясь на стуле. В её глазах плясали лукавые искорки. Она прекрасно знала, зачем он пришёл, но помучать старшего брата — дело святое! Майкл открыл рот, закрыл, снова открыл. Слова застревали в горле, а глаза бегали, не желая находить взгляд сестры. — Мне… мне нужен совет, — выдавил он наконец. Элизабет чуть не расхохоталась от радости. Её брат, который никогда ни у кого ничего не просил, стоял сейчас перед ней и просил совета. Это был исторический момент. — Садись, — она кивнула на кровать. — Только осторожно, там мои тетрадки. Майкл послушно сел на край её кровати, отодвинув стопку учебников. Он чувствовал себя невероятно глупо. Двадцатилетний мужчина, переживший десятки кошмарных смен, сидел в комнате, украшенной гирляндами, и не знал, как начать разговор о своих чувствах. — Это… насчёт Киры, — пробормотал он, рассматривая узор на покрывале. — Догадалась, — спокойно сказала Элизабет. Она встала, подошла к стеллажу и достала оттуда большую миску. — Попкорн будешь? — Что? — Попкорн. Я вчера купила. Сырный. Мы с Кирой обычно едим, когда болтаем. А ты сейчас будешь со мной болтать. Значит, и попкорн тоже надо есть. Она насыпала полную миску и поставила между ними на кровати, потом уселась напротив, поджав ноги. — Я не… — Ешь давай, — перебила она. — Легче думается. Проверено. Он послушно взял одну кукурузину, положил в рот. Сладкая, хрустящая. Странно, но это действительно немного отвлекло от напряжения. — Так что за совет? — Элизабет взяла горсть попкорна и приготовилась слушать. — Четырнадцатое февраля скоро, — начал Майкл, снова уставившись в покрывало. — День всех влюблённых. Я… я хочу что-то сделать. Для неё. Пригласить куда-то. Или… или просто… ну, чтобы она знала. Элизабет довольно кивнула, стараясь сохранять серьёзное лицо. — Правильное желание. И что именно ты хочешь сделать? — В том-то и дело, — он раздражённо провёл рукой по волосам, зачесывая выпавшие пряди назад. — Я не знаю. Цветы? Банально. В кино? Ну такое. Просто гулять? В нашем городишке гулять негде. — А что ты сам любишь? — спросила Элизабет. — Чем бы ты хотел с ней заняться? Майкл задумался. Чем он любил заниматься до того, как всё пошло под откос? До Эвана, до пиццерии? Ответ пришёл не сразу, Майкл молчал размышляя минут 7. — Я… я любил слушать музыку. В наушниках. И гулять по окраинам, где никого нет. Смотреть на горы, на закат. Там тихо. Можно думать. Элизабет смотрела на него с неожиданной нежностью. В этом признании было столько давно забытого, детского, что у неё защемило сердце. — А сейчас? Ты слушаешь музыку? — Иногда. То, что ты ставишь. Из-за стены. Твои кассеты. Это… успокаивает. — О! — Элизабет подскочила. — Так вот же идея! Сделай ей плейлист! Свою кассету! С песнями, которые ты хочешь ей показать! Которые для тебя что-то значат! Майкл посмотрел на неё с сомнением. И не пониманием концепции подарка. — Плейлист? Это… это для подростков. — А она и есть подросток, гений! — фыркнула Элизабет. — И она оценит, если ты поделишься чем-то своим. Не покупным, а личным. Музыка — это же… это как разговор без слов. Ты можешь сказать ей через песни то, что сам не можешь выговорить. Он задумался. Идея была… неожиданной. И странно привлекательной. Записать кассету. Своими руками. Выбрать песни, которые… которые говорили бы о том, что он чувствует. Это было интимно. Это было безопасно. Это было от души. — И как это сделать? — спросил он, уже заинтересованно. — У меня есть два магнитофона и куча чистых кассет, — деловито сказала Элизабет. — Научишься переписывать. Я помогу выбрать. Главное — не переборщи с депрессняком. Немного романтики, немного… ну, того, что ты чувствуешь. — А что я чувствую? — спросил он, и это прозвучало не риторически, а искренне. Элизабет посмотрела на него с мягкой улыбкой. — А вот это ты сам должен решить. И выразить. Музыкой. Или словами. Может, вложишь в коробочку с кассетой записку. Простую. Майкл кивнул, обдумывая. — А кроме кассеты? Что-то ещё? — Может, своди её куда-то, где тихо и красиво, как ты любил. За город, на смотровую площадку. Там есть одно место, у старой дороги, откуда весь Нью-Хармон как на ладони. Особенно на закате. Ты знаешь? Он знал. Он часто сидел там в старшей школе, до всего. С сигаретой и наушниками. Это было его место. Его личное. — Знаю. — Вот и отлично. Пригласи её туда. Скажи, что хочешь показать закат. Это романтично. И безопасно — там никого нет. Он снова взял горсть попкорна, задумчиво жуя. В голове начал вырисовываться план. — А вдруг она откажется? — вдруг спросил он, и в его голосе мелькнула такая беззащитная неуверенность, что Элизабет захотелось его обнять и успокоить. — Не откажется, — твёрдо сказала она. — Я её знаю. Она ждёт от тебя шага. Она боится, но ждёт. Ты же видел, как она на тебя смотрит. — Она на меня всегда смотрит со страхом, — возразил он. — Нет, — покачала головой Элизабет. — Тот страх прошёл. Теперь она смотрит с… с трепетом. С надеждой. С вопросом «А вдруг?». И ты должен это «А вдруг» оправдать, понял, боец? Майкл молчал, переваривая. Свет гирлянд отражался в его тёмных глазах, делая их мягче, человечнее. Он был похож на человека, который наконец нашёл тепло и не знает, как к нему подступиться. — Лиз, — сказал он тихо. — А что, если я всё испорчу? Я не умею… ничего из этого. — Ты умеешь заботиться, — возразила Элизабет. — Я видела, как ты с ней в тот раз обходился. Как ты её держал, как укутывал, как вёл себя. Ты можешь. Просто… позволь себе это. Не думай, что ты монстр. Думай, что ты человек, которому повезло встретить того, кто готов его принять. — А если я не заслуживаю такого везения? — А кто его заслуживает, Майкл? — она посмотрела на него прямо. — Кто, по-твоему, достоин любви? Только идеальные? Только те, у кого нет скелетов в шкафу? У неё они тоже есть. И у меня есть. У всех есть. Дело не в том, заслуживаешь ты или нет. Дело в том, хочешь ли ты быть для неё тем, кто сделает её счастливой. И, кажется, ты хочешь. Он долго молчал. В комнате было тихо, только гирлянды тихо потрескивали и где-то вдалеке лаяла собака. — Хочу, — наконец признался он. — Хочу быть для неё… лучше. Хочу, чтобы она не боялась. Хочу… хочу с ней разговаривать. Слушать её. Просто… быть рядом. — Ну вот, — Элизабет улыбнулась сквозь подступившие слёзы. — Это и есть ответ. Всё остальное — детали. Кассету мы запишем. Место ты знаешь. Слова… слова придут. Главное, чтобы ты был настоящим. Не пытался быть кем-то другим. Ей понравился такой ты, какой ты есть. Со всей твоей тьмой. Не бойся показать ей свет, которого в тебе тоже уйма. Майкл взял ещё одну горсть попкорна и задумчиво пожевал. Потом его взгляд упал на гирлянды. — А это зачем? — спросил он, указывая на них. — Красиво, — пожала плечами Элизабет. — Создаёт уют. Когда светло и разноцветно, грустные мысли уходят. Мы с Кирой часто сидим при них, болтаем. — Может, и мне такие? — неожиданно спросил он. — В комнату. Чтобы… ну, не так мрачно было. Элизабет рассмеялась — искренне, звонко, от всей души. — Ничего себе! Великий охранник, серьезный мужчина… — Лиз не успела договорить. — Заткнись, — буркнул он, но в его голосе слышалась улыбка. — Просто… надоела темнота. Хочется… света, что ли. Элизабет встала и подошла к шкафу. Она порылась на верхней полке и вытащила коробку с запасными гирляндами. — Держи. У меня две лишних. Одну розовую, одну синюю. Выбирай. — Синюю, — сказал Майкл, беря коробку. — Правильный выбор. Ей нравится синий. Помнишь, она тогда была в синем платье? Он помнил. Он всегда будет помнить тот образ — пятно ярко-синего в аду. — Тогда тем более, — кивнул он. Они ещё долго сидели, обсуждая детали: какие песни выбрать для кассеты (Элизабет активно советовала, Майкл иногда кивал, иногда спорил), во сколько лучше пригласить её на закат, что б родители пустили, что сказать, чтобы не спугнуть. Попкорн закончился, за окном начало светать. Майкл впервые за долгое время чувствовал себя… почти нормально. У него был план. У него была цель. И у него была сестра, которая смотрела на него с такой гордостью и любовью, что это согревало лучше любых гирлянд. Когда он уже выходил из её комнаты, сжимая в руке коробку с гирляндами, Элизабет окликнула его: — Майкл? Он обернулся. — Я так рада, что ты… что ты живой. По-настоящему. Спасибо, что пришёл и доверился. Он ничего не ответил, но в его глазах, усталых и тёплых, она увидела всё. И этого было достаточно. Он ушёл в свою комнату, размотал синюю гирлянду и, встав на стул, начал крепить её над кроватью. Это было глупо. Это было по-детски. Но когда он включил её в розетку, и мягкий синий свет залил его мрачную, годами пустовавшую комнату, он вдруг улыбнулся. По-настоящему. Впервые за много лет. Завтра он начнёт записывать кассету. А через несколько дней… через несколько дней он пригласит её смотреть закат. И, может быть, впервые в жизни, он не будет бояться того, что будет дальше. Потому что теперь у него была ради чего бояться и ради чего надеяться.

***

Следующие два дня в доме Афтонов царила атмосфера тайной, почти конспиративной деятельности. Майкл, обычно проводивший свободное время в своей комнате с сигаретой и мрачными мыслями, теперь оккупировал гостиную, где стоял новенький музыкальный центр, которым Афтон старший откупился от последнего дня рождения дочери. Рядом с ним Элизабет соорудила целую лабораторию: два кассетных магнитофона, стопка чистых кассет, карандаши для перемотки плёнки, если та зажуётся, и её собственный сборник записей с радио, на которых были собраны лучшие треки. Майкл подходил к делу с той же серьёзностью, с какой готовился к ночным сменам. Это была миссия. Самая важная в его жизни. Он начал с выбора песен. Они составили список, основываясь на его скупых описаниях того, что он хотел бы передать. Ребята сидели на полу перед магнитофонами, и Майкл впервые в жизни учился переписывать музыку. Его пальцы, привыкшие к монтировке и джойстику мониторов, неуверенно нажимали кнопки «Play» и «Record». — Сначала включи запись на чистой кассете, — командовала Элизабет. — Потом одновременно нажми «Play» на той, с которой переписываешь. Главное — не прозевай момент, когда песня заканчивается. Майкл сосредоточенно кивал. Первые попытки были провальными: он то начинал запись слишком рано, захватывая шипение и голос диджея, то опаздывал, обрезая начало песни. Кассеты с треском вылетали из магнитофона, перематывались обратно, и всё начиналось заново. — Чёрт! — рявкнул он, когда очередная попытка закончилась тем, что записался только шум и полсекунды музыки. — Спокойно, — Элизабет положила руку ему на плечо. — Ты же не в пиццерии. Здесь никто не умрёт, если перезапишешь. Это творчество. Оно требует терпения. — Я не умею терпеть, когда дело касается… такого, — буркнул он, но взял себя в руки. К третьей попытке у него начало получаться. Пальцы запомнили последовательность, и он научился вовремя нажимать «Stop». Когда первая песня полностью, от начала до конца, легла на чистую кассету, он почувствовал странное удовлетворение. Будто построил маленький, но важный мостик к ней. Элизабет наблюдала за ним с нежностью. Она никогда не видела брата таким сосредоточенным, но при этом… мягким. Каждое нажатие кнопки, каждое прослушивание записанного фрагмента, каждое «нет, это звучит не так, давай заново» — всё это было пропитано заботой о том, что получит Кира. — Эта песня… о чём она? — спросила Элизабет, когда очередной трек закончился. — О том, как трудно говорить о чувствах, — неожиданно честно ответил Майкл. — И о том, что иногда молчание говорит громче слов. — Понимаю, — тихо сказала Элизабет. — Ты выбрал правильные, молодец. К вечеру первого дня кассета была наполовину готова. Майкл сидел, перематывая плёнку карандашом (специальная техника, которой обучила его сестра), и слушал получившееся. В его наушниках звучала музыка, которую он выбрал для неё. Музыка, которая говорила о надежде, о страхе потерять, о нежности, о желании быть рядом. И в этом звуковом потоке он чувствовал себя… уязвимым. Обнажённым. Но впервые эта уязвимость не пугала, а согревала. — Завтра доделаю, — сказал он, выключая аппаратуру. — И обложку надо какую-то… особенную. — Я помогу, — пообещала Элизабет. — У меня есть цветная бумага, наклейки. Сделаем красивую. Он посмотрел на неё с благодарностью. — Спасибо, Лиз. Я бы без тебя… не справился. — Справился бы, — улыбнулась она. — Просто дольше. И нервнее. А так у тебя есть я — твой личный Купидон. — Лиз помахала руками как крылями и сделала вид что запустила в его сердце стрелу. Он рассмеялся и схватился за грудь, делая вид что стрела попала прямо в точку. На второй день Майкл доделал кассету. Он переслушал её три раза подряд, отмечая про себя каждый переход, каждый момент тишины между песнями. Это было идеально. Не технически — где-то плёнка чуть шуршала, где-то переход был не совсем ровным, — но это было то, что он сделал своими руками. По тому посылу, который он вкладывал. Это была его душа, записанная на магнитную ленту. Они с Элизабет сделали обложку из тёмно-синего картона. На лицевой стороне Элизабет каллиграфическим почерком вывела: «Для Киры». А внизу маленькими буквами: «от М.». Внутри они оставили чистое место, куда Майкл, поколебавшись, вложил короткую записку, написанную от руки на маленьком листочке: «Это то, что не могу сказать словами, потому что боюсь. Если захочешь послушать — поставь. Если нет — выброси. Я пойму. Но буду надеяться, что однажды мы сможем послушать это вместе. М.» Он вложил записку в конверт и прикрепил скотчем к внутренней стороне обложки. Кассета была готова. — Ну как? — спросила Элизабет, глядя на результат их трудов. — Хорошо, — сказал Майкл, и в его голосе слышалось удивление собой. — Даже очень. — Теперь осталось самое сложное, — подмигнула Элизабет. — Отдать. Майкл вздохнул. Да, это была отдельная миссия.

***

В тот же вечер, когда Майкл ушёл на смену, Элизабет схватила телефон и набрала номер Киры. Трубку взяли после второго гудка. — Алло? — голос Киры был сонным, но она явно не спала. — Это я, — выдохнула Элизабет, не в силах сдержать ликования. — Ты не поверишь, что случилось! — Что? — Кира мгновенно насторожилась. — Что-то с Майклом? Что-то в пиццерие? — С ним всё в порядке, — засмеялась Элизабет. — Даже лучше чем в порядке! Кирюша, он сделал для тебя кассету! — Что? — голос Киры взлетел на октаву выше. — Какую кассету? Зачем? — С музыкой! Свою! Он два дня её записывал! Переписывал песни, которые выбрал специально для тебя! Я помогала ему! Он так старался, ты бы видела! Пальцы дрожали, как у первоклассника! На том конце провода воцарилась тишина. Элизабет испугалась, что связь прервалась. — Кира? Ты там? — Я… я здесь, — голос Киры был странным, сдавленным. — Лиз… ты серьёзно? Он… для меня? Своими руками? — Своими собственными! — торжествующе подтвердила Элизабет. — И знаешь, что самое главное? Там внутри записка. Он написал, что это то, что он не может сказать словами. И что надеется однажды послушать это вместе с тобой. — О Боже… — выдохнула Кира. — О Боже, Лиз… — А ещё, — продолжала Элизабет, не в силах остановиться, — он гирлянды в комнате повесил! Синие! Потому что я сказала, что тебе нравится синий! Представляешь? — НЕТ! — завопила Кира. — Врёшь! — Честное слово! Я сама ему дала! Он сказал, что надоела темнота, хочет света! В трубке послышался какой-то странный звук. Элизабет поняла, что Кира одновременно смеётся и плачет. — Ты… ты плачешь? — осторожно спросила она. — Немного, — всхлипнула Кира. — Лиз, я не могу поверить. Он… он правда такой хороший? — Такой, — твёрдо сказала Элизабет. — Просто он долго это в себе прятал. А ты… ты смогла это достать. Сама того не зная. Он для тебя готов на всё, Кир. Я это вижу. На том конце провода послышался ещё один всхлип, а потом — звонкий, счастливый смех. — Я так рада! — закричала Кира. — Так рада, что даже не знаю, что делать! — Радоваться! — засмеялась Элизабет. — И ждать четырнадцатое февраля! Он тебя пригласит куда-то. Я не скажу куда, это сюрприз, но это будет красиво. Обещаю. — Лиз, я… я боюсь, — вдруг призналась Кира. — Боюсь, что это сон. Что он передумает. Что… — Не передумает, — отрезала Элизабет. — Я его знаю. Если Майкл что-то решил, он делает до конца. А он решил, что ты ему нужна. И знаешь, что он сказал, когда мы говорили? — Что? — Он сказал: «Я хочу быть для неё лучше». Понимаешь? Он хочет меняться. Для тебя. Это же… это же самое главное. Кира снова всхлипнула, и Элизабет услышала, как она шмыгает носом. — Ты лучшая подруга на свете, — выдохнула Кира. — Спасибо тебе. За всё. — Это не мне спасибо, — возразила Элизабет. — Это вы сами. Я просто помогла немного. А теперь… теперь давай просто порадуемся, как две ненормальные! — Давай! — согласилась Кира. И они завизжали. Обе. В трубку. Громко, счастливо, по-девчачьи. Визг перешёл в смех, смех — в истерическое хихиканье, потом снова в визг. — Мы как сумасшедшие! — выдохнула Кира, отсмеявшись. — Пусть! — сказала Элизабет. — Заслужили! Я столько лет мечтала, чтобы мой брат был счастлив. И чтобы моя лучшая подруга была счастлива. И вот оно происходит. Прямо сейчас. У нас на глазах. — Лиз, — тихо сказала Кира. — А что, если у нас получится? По-настоящему? — А почему нет? — ответила Элизабет. — Вы оба прошли через ад. И встретились. Это не случайно. Это судьба, как в книжках. Только в книжках не бывает таких страшных судьб, как у нас. Но именно поэтому ваша история будет самой настоящей! Они поговорили ещё час. Обсуждали кассету, Кира гадала, какие песни он выбрал, строили планы на будущее, мечтали. Элизабет рассказала, как Майкл мучился с записью, как нервничал, как переспрашивал её совета. Кира слушала, затаив дыхание, и в её груди росло тёплое, огромное чувство. Она больше не боялась. Она ждала. С нетерпением, с трепетом, с надеждой. Когда они наконец попрощались, Кира легла на кровать, уставилась в потолок и улыбнулась. Она вспомнила ту ночь в пиццерии. Его руки, обнимающие её. Его голос, шепчущий «спи». Его жилет на её плечах. И теперь — кассета. Его душа, записанная на плёнку. Для неё. — Майкл Афтон, — прошептала она в темноту. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь. А в доме Афтонов, в своей комнате, залитой синим светом гирлянд, Майкл лежал на кровати и смотрел на кассету, лежавшую на тумбочке. Послезавтра он её отдаст, пригласит. И, может быть, впервые в жизни, он не боялся будущего. Потому что в этом будущем была она. Ее синее платье. Его свет в темноте. Ночь перед этим днём Кира почти не спала. Она ворочалась в кровати, перебирая в голове всё, что рассказала Элизабет. Кассета, записанная его руками. Песни, которые он выбирал для неё. Гирлянды в его комнате. И самое главное — завтрашний день, когда он отдаст ей эту частичку себя. Мысли путались, сердце колотилось, и когда за окном забрезжил рассвет, она сдалась и встала, так и не сомкнув глаз. В школе они с Элизабет встречались взглядами через класс и понимающе улыбались. Учителя что-то говорили, но слова пролетали мимо ушей Киры. Всё её существо было сосредоточено на после школьном времени, на том моменте, когда они пойдут в дом Афтонов. После последнего звонка они вылетели из школы быстрее всех. Элизабет схватила Киру за руку, и они побежали по дороге, ведущей на холм. Их дыхание сбивалось, но они не замедлялись. Когда они подошли к калитке дома Афтонов, их встретила непривычная тишина. Но не мёртвая, а скорее, затаившаяся. На крыльце никого не было. Элизабет достала ключи, но, когда они подошли к двери, та открылась сама. На пороге стоял Майкл. Он был в своей обычной одежде — тёмные джинсы, чёрная футболка, поверх неё расстёгнутая рубашка. Но в его облике было что-то неуловимо другое. Может, волосы были чуть аккуратнее обычного. Может, взгляд был не таким затравленным. А может, дело было в том, что в руках он нервно сжимал маленькую прямоугольную коробочку, перевязанную синей ленточкой. — Привет, — сказал он, и его голос дрогнул. — Привет, — ответила Кира, чувствуя, как её щёки заливаются румянцем. Элизабет сделала вид, что поправляет рюкзак, и незаметно подмигнула брату. Это был их уговор — она исчезает сразу после того, как они войдут, оставляя их наедине. По крайней мере, на несколько минут. — Проходите, — Майкл отступил в сторону, пропуская их. Они вошли в прихожую. Кира сняла куртку, повесила на крючок. Элизабет, сделав вид, что ищет что-то в рюкзаке, вдруг хлопнула себя по лбу. — Ой! Я совсем забыла! Мне же нужно срочно позвонить… э… по делу! Я быстро в свою комнату! — и, не дожидаясь ответа, она пулей взлетела по лестнице, оставляя их одних в прихожей. Наступила тишина. Неловкая, напряжённая, но почему-то очень тёплая. Майкл смотрел на Киру, Кира смотрела на коробочку в его руках, потом на него. Оба молчали. Воздух между ними, казалось, вибрировал от напряжения. — Кира, — наконец начал Майкл, и его голос снова дрогнул. Он прокашлялся. — Я… я тут кое-что приготовил. Он протянул ей коробочку. Кира взяла её дрожащими пальцами. Ленточка была завязана аккуратно, бантиком. Она посмотрела на него, ища подтверждения, можно ли открыть сейчас. — Это Валентинка, — пояснил он, и его уши предательски покраснели. — Такая… музыкальная. Там кассета. — Я знаю, — вырвалось у Киры, и она тут же прикусила язык. — То есть… Лиз сказала, что ты что-то делал. Но я не знала, что именно. Майкл слегка улыбнулся. Конечно, Лиз не удержалась, растрындела. — Она помогала, — признался он. — Но выбирал я. Там… там песни в таком порядке… сначала те, которые звучат так, как я жил до появления тебя в моей жизни. А после… как с тобой. Он замолчал, подбирая слова. Это было тяжело, но он должен был. — Я не знаю зачем я на самом деле это сделал, — продолжил он, глядя куда-то в сторону, потому что смотреть прямо на неё было невыносимо. — Просто хотел порадовать тебя. И… и попытаться объяснить, что я… ощущаю около тебя. Кира слушала, и её сердце таяло с каждым его словом. Она сжимала коробочку в руках и чувствовала, как по щекам начинают катиться слёзы. Не грустные. Счастливые. До безумия счастливые. Она подняла на него глаза. Майкл наконец посмотрел на неё и увидел эти слёзы. Его лицо исказилось тревогой. — Ты плачешь? Я… я что-то не то сказал? Прости, я… — Нет! — быстро сказала она, вытирая щёки свободной рукой. — Нет, Майкл. Всё правильно. Просто… это так… так трогательно. Я не ожидала. Она улыбнулась ему. Сквозь слёзы, но искренне, открыто. И эта улыбка была для него дороже всех слов на свете. — Спасибо, — сказала она тихо, глядя прямо в его голубые глаза. — Я рада… что ты сделал такую Валентинку. Для меня это очень важно. Наступила пауза. Они стояли друг напротив друга, и расстояние между ними казалось одновременно огромным и ничтожным. Кира сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Медленно, давая ему время отступить, если он не хочет. Но он стоял неподвижно, только дыхание его стало чаще. Она подошла почти вплотную и, не быстро, но уверенно, обняла его. Её руки обвились вокруг его талии, щека прижалась к его груди. Она чувствовала, как бешено колотится его сердце — так же сильно, как её собственное. Майкл замер. На секунду его тело одеревенело от неожиданности. Он не знал, что делать. Обнимать? Не обнимать? Что делать то!? Но потом, словно повинуясь инстинкту, гораздо более древнему, чем все его защиты, его руки медленно, неуверенно поднялись и легли ей на спину. Сначала осторожно, почти не касаясь. Потом, когда она не отстранилась, а только крепче прижалась, он сжал её в объятиях. Несильно, но так, чтобы чувствовать — она здесь, рядом, в безопасности. Он опустил подбородок и прижался щекой к её макушке. Её волосы пахли чем-то знакомым и уютным — тем же шампунем, что и в ту ночь. Он закрыл глаза и просто стоял так, чувствуя тепло её тела, её дыхание, её жизнь, прильнувшую к нему. Это было лучше, чем любой сон. Лучше, чем любая музыка. Лучше, чем минуты покоя между кошмарами. Это было настоящее. — Спасибо, — прошептал он ей в макушку, и его голос был хриплым от нахлынувших чувств. — Что не убежала. Что… что ты есть. Она ничего не ответила. Только ещё крепче прижалась к нему, давая ему всем своим существом понять: она здесь. И никуда не уйдёт. Они стояли так, обнявшись, посреди прихожей, и время для них остановилось. Тиканье часов, гул холодильника, даже собственное дыхание — всё исчезло, остались только они вдвоём в этом маленьком, тёплом пузыре. Из-за угла лестницы за ними наблюдала Элизабет. Она не могла удержаться — спряталась за стеной и выглядывала, затаив дыхание. Когда она увидела, как её брат, её мрачный, закрытый, вечно одинокий брат, обнимает её лучшую подругу, прижимая к себе так бережно, словно она была сделана из тончайшего стекла, её глаза наполнились слезами. Она зажала рот ладонью, чтобы не всхлипнуть, и беззвучно заплакала — от счастья. Это было то, о чём она мечтала все эти годы. Чтобы Майкл был жив. По-настоящему жив. Чтобы у него было ради чего просыпаться по утрам. И ради кого — возвращаться с работы. И теперь это случилось. Она тихонько, на цыпочках, отступила назад и скользнула в свою комнату, закрыв дверь. Пусть побудут одни. Она им не нужна сейчас. Им нужно только быть с друг другом. Внизу Майкл наконец отстранился, но только чтобы заглянуть ей в лицо. Он осторожно, кончиками пальцев, убрал с её щеки влажную дорожку от слезы. — Завтра, — сказал он тихо. — Четырнадцатое. Я хочу… я хочу пригласить тебя кое-куда. Если ты захочешь. Кира улыбнулась ему сквозь остатки слёз. — Куда? — Это сюрприз. Но обещаю, там будет красиво. И безопасно. И только мы вдвоём. — Я согласна, — сказала она, не раздумывая ни секунды. — Куда угодно. Он снова улыбнулся — той редкой, неуверенной, но такой искренней улыбкой, которую она успела полюбить. — Тогда завтра. Я заеду за тобой в пять. Хорошо? — Хорошо. Они ещё немного постояли, держась за руки, не в силах разорвать эту новую, хрупкую связь. Потом сверху послышался деликатный кашель — Элизабет решила, что пора обозначить своё присутствие. — Я тут… э… если что, я в своей комнате! — крикнула она. — Можете не стесняться! Кира засмеялась, уткнувшись лбом в грудь Майкла. Он тоже хмыкнул. — Пойду я, — сказала Кира, отстраняясь. — А то Лиз там, наверное, от любопытства лопнет. — Иди, — кивнул он. — И… послушай кассету. Сегодня. Я буду… волноваться, о том что понравится ли тебе. — Мне понравится, — уверенно сказала она. — Потому что это от тебя. Она взяла коробочку и, обернувшись на пороге лестницы, послала ему последнюю улыбку. Майкл стоял и смотрел ей вслед, и в его глазах, впервые за много лет, не было пустоты. Была жизнь. Была надежда. Была она. Наверху Кира влетела в комнату Элизабет, и они снова завизжали, обнялись и запрыгали, как две сумасшедшие. — Ты видела? — кричала Кира. — Видела, как он на меня смотрел?! — Я видела, как он тебя ОБНИМАЛ! — вторила ей Элизабет. — Это было самое прекрасное зрелище в моей жизни! Мой брат — живой человек! — Лиз, я не знаю, что там на кассете, но я уже люблю её! — Кира прижала коробочку к груди. — Слушай! Слушай скорее! У меня есть плеер! — Элизабет метнулась к столу и принесла старые, но рабочие наушники. Кира села на кровать, достала кассету из коробочки. Она была в самодельной обложке из тёмно-синего картона, с красиво выведенным именем. Внутри она нашла записку. Прочитала её, и слёзы снова навернулись на глаза. — Он написал, что надеется послушать это вместе со мной однажды, — прошептала она. — Я ощущаю себя плаксой! Я сейчас рыдать опять буду! — Это же прекрасно! — Элизабет обняла её за плечи. — Давай, вставляй, а не рыдай. Кира вставила кассету в плеер, надела наушники и нажала «Play». Элизабет сидела рядом, наблюдая за её лицом. Она видела, как сменяются эмоции: сначала задумчивость, потом лёгкая грусть, потом удивление, и наконец — широкая, сияющая улыбка, когда пошли песни «после». Музыка лилась, и в ней была его душа. Его страх, его надежда, его нежность. И она слушала, чувствуя, как её собственное сердце бьётся в унисон с этой музыкой. С его музыкой. С его сердцем. Внизу Майкл стоял у подножия лестницы и прислушивался к приглушённым звукам счастливого визга, доносившимся сверху. Он улыбнулся. Впервые за долгое время он улыбнулся просто так, без причины. Потому что наверху, в его доме, в его жизни, происходило что-то светлое и тёплое. Что-то, что он, казалось, никогда не заслуживал, но что теперь было у него в руках. Буквально. В его руках, ещё хранивших тепло её объятий. Он поднялся в свою комнату, залитую синим светом гирлянд, и лёг на кровать. До вечера, до смены, ещё было время. Он закрыл глаза и попытался представить завтрашний день. Закат. Она рядом. И, может быть, впервые в жизни, он не будет бояться темноты. Потому что его свет теперь был не в гирляндах, а в ней. В Кире. Четырнадцатое февраля выдалось на удивление тёплым для этого времени года. Солнце светило ярко, снег почти везде сошёл, обнажив прошлогоднюю траву, и в воздухе пахло весной. Для Киры это был знак. День начинался с обещания чего-то нового. Она провела утро в мучительном выборе наряда. Перемерила всё, что было в шкафу, раза три. Мама заглядывала к ней с недоумением и одобрительными комментариями, но Кира её почти не слышала. Мысли были заняты только одним: он едет. В итоге, за час до назначенного времени, она остановилась на нежно-розовом платье. Оно было простым, но очень женственным — лёгкая ткань, чуть расклешённая юбка, тонкие бретельки. К нему она надела бежевое пальто и розовые балетки. Ровно в пять раздался сигнал машины. Кира выглянула в окно и увидела его машину, стоящую у калитки. Сердце ухнуло вниз, а потом взлетело куда-то к горлу. Она схватила маленькую сумочку, в которой лежал её главный сюрприз, и выбежала из дома, крикнув маме: «Я скоро!». Майкл стоял, прислонившись к машине. Увидев её, он выпрямился. Он был в тёмных джинсах, чёрном свитере и своей неизменной рубашке сверху. Но в руках у него был букет. Небольшой, аккуратный, перевязанный белой лентой. Розовые розы. Нежные, чуть раскрытые, словно только что распустившиеся. Кира подбежала и замерла напротив него, переводя дыхание. — Привет, — выдохнула она. — Привет, — ответил он, и в его голосе слышалось то же волнение, что и у неё. Он протянул ей цветы. Она взяла их, улыбаясь во весь рот. — Они прекрасны, — прошептала она, вдыхая тонкий, сладкий аромат. — Спасибо. Майкл смотрел на неё. На её платье, на её улыбку, на то, как розовый цвет оттеняет её каштановые волосы. — Ты… красивая, — сказал он, и это прозвучало не как комплимент, а как констатация факта, от которой у него самого перехватило дыхание. — Спасибо, — снова сказала она, краснея. Потом он заметил её платье и не удержался: — А почему не голубое? Ты же любишь синий. Кира улыбнулась. Она ждала этого вопроса. — Люблю. Но сегодня… сегодня я чувствую, что это день начала чего-то нового. А розовый — это цвет надежды. И нежности. Мне захотелось… быть нежной сегодня. Майкл смотрел на неё, и в его глазах читалось такое восхищение, что Кира снова покраснела. — Тебе идёт, — только и сказал он. Потом открыл перед ней дверь машины. — Садись. Поехали. Они ехали молча, но это молчание было не тягостным, а уютным. Майкл включил в машине негромкую музыку — ту самую, с кассеты, как поняла Кира с первых аккордов. Она положила букет на колени и украдкой смотрела на него. На то, как он ведёт машину — уверенно, но без лихачества. На его профиль, освещённый закатным солнцем. На его руки на руле. И чувствовала, как её сердце наполняется чем-то огромным, тёплым, почти невыносимым. Они выехали за город, на старую, почти заброшенную дорогу, петляющую по холмам. Машина остановилась на небольшой площадке у самого обрыва. Вид отсюда открывался невероятный: весь Нью-Хармон лежал внизу, как на ладони, а над ним, прямо перед ними, медленно опускалось огромное, оранжево-красное солнце. — Вау, — выдохнула Кира, выходя из машины. — Это… это самое красивое место, которое я видела. Майкл вышел следом. Он опёрся о капот, глядя на закат. — Я часто сюда приезжал раньше, — сказал он тихо. — До всего. Сидел здесь, слушал музыку, думал. Здесь всегда было моё личное пространство. И я… я хотел, чтобы ты его увидела. Чтобы оно стало… нашим. Кира подошла к нему. Она положила цветы на капот и, не спрашивая разрешения, забралась на него, свесив ноги. Потом похлопала рукой рядом. — Садись. Он послушно сел рядом. Они сидели на капоте его старой машины, смотрели на закат, и это было идеально. Кира осторожно, словно проверяя, можно ли, прислонилась головой к его плечу. Он напрягся на секунду, потом расслабился и чуть наклонил голову, касаясь щекой её макушки. Так они сидели несколько минут, наблюдая, как солнце медленно погружается в линию горизонта, окрашивая небо во все оттенки оранжевого, розового и фиолетового. Внизу зажигались первые огни города. Тишина была наполнена чем-то большим, чем слова. — Майкл, — вдруг сказала Кира, не меняя позы. — Мм? — Я… я тоже кое-что для тебя приготовила. Он повернул голову, заглядывая ей в лицо. Она достала из сумочки небольшую, аккуратную тетрадь в твёрдой обложке. Не новую — потрёпанную, явно много раз перелистыванную и видавшую виды. — Что это? — спросил он. — Мой личный дневник, — сказала она, и её голос дрогнул от волнения. — Не думай, что только ты один ведёшь записки. Он взял тетрадь, держал её в руках, не решаясь открыть. — Там… там всё? — спросил он хрипло. — Всё, — кивнула она. — С самого начала. Как я впервые тебя увидела. Как боялась. Как потом… как потом всё изменилось. Как я говорила с Лиз о тебе. Как читала твои записки. Как ночью в пиццерии… как я поняла, что… Она запнулась, не в силах закончить фразу. — Что ты поняла? — мягко спросил он. — Что я… что ты мне небезразличен. Что я готова рискнуть. Что… — она глубоко вздохнула. — В общем, там всё. Мои мысли. Мои страхи. Моя… надежда. Майкл смотрел на тетрадь, и на его лице отражалась буря эмоций. Ему только что доверили самое сокровенное. То, что он сам прятал под матрасом и рвал в клочья от страха. И это доверие было… невыносимо приятным. Она как будто дала ему огромную привилегию в ее жизни. — Я… я не могу открыть это сейчас, — сказал он наконец. — Это слишком… слишком важно. Я посмотрю дома. Один. В тишине. Когда смогу прочитать каждое слово и… и осознать, что ты мне это доверила. Кира улыбнулась, прижимаясь к его плечу. — Хорошо. Когда захочешь. Я никуда не тороплюсь. Солнце почти село, оставив после себя лишь багровую полосу на горизонте и первые, робкие звёзды. Становилось прохладно. Майкл снял свою рубашку и накинул ей на плечи. — Замёрзнешь, — буркнул он, но это было заботливо. Она закуталась в рубашку, пахнущую им, и снова прильнула к нему. Тишина длилась ещё минуту. Потом Майкл глубоко вздохнул, как перед прыжком в воду. — Кира, — начал он. Голос его был серьёзным, но в нём дрожала та самая уязвимость, которую она так в нём любила. — Спасибо тебе большое. За всё. Она подняла голову, чтобы видеть его лицо в угасающем свете. — За что именно? — За то, что не убежала. За то, что пришла в пиццерию. За то, что верила, когда я сам в себя не верил. За то, что… что ты есть. — Он запнулся, но продолжил, глядя прямо в её глаза. — Я хочу тебе признаться… я люблю тебя. Хотя по мне, по-моему, заметно. Его голос дрогнул на последних словах, но он не отвёл взгляда. Он сказал это. Самое страшное и самое важное в своей жизни. Кира смотрела на него, и её глаза наполнились слезами — теми самыми, счастливыми. Она улыбнулась ему той особенной улыбкой, которую он уже тоже успел полюбить. — Заметно, — тихо сказала она. — Что? — Заметно, что любишь. И по мне, по-моему, тоже заметно. Майкл смотрел на неё, боясь поверить. — То есть… что? — То, — она взяла его за руку, переплетая свои пальцы с его. — Я тебя тоже люблю. У него перехватило дыхание. Он смотрел на неё, и в его глазах, обычно пустых или настороженных, сейчас было столько света, сколько не мог бы дать ни один закат и ни один фонарик от гирлянды в его комнате. — То есть ты хочешь быть со мной? — спросил он, и в его голосе слышалась такая детская, отчаянная надежда, что сердце Киры сжалось от нежности. — Да, — просто ответила она. Он замер. Как будто не веря. — Честно-честно? Кира рассмеялась — звонко, счастливо. — Нет, Майкл, я тебя очень нагло обманываю. Сижу тут с тобой на капоте, в твоей рубашке, смотрю на закат, слушаю признания и просто обманываю. Конечно же нет! Он смотрел на неё, и на его лице медленно, неуверенно, но всё же расцветала улыбка. Настоящая, открытая, счастливая. — То есть… серьёзно? — переспросил он. — Да конечно серьёзно, глупый! — она взяла его лицо в ладони. — Да, хочу! Хочу быть с тобой! Хочу просыпаться и знать, что ты есть. Хочу слушать твою музыку и твоё молчание. Хочу бояться с тобой и не бояться ничего. Хочу… просто быть рядом. Всегда. Он смотрел на неё, и в его глазах стояли слёзы. Не от горя — от счастья. От невероятного, невозможного счастья, которое он считал для себя навсегда потерянным. — Кира, — прошептал он, и его голос сорвался. — Я здесь, — ответила она. — Я никуда не уйду. Он потянулся к ней. Медленно, давая ей время отстраниться, если она не хочет. Но она не отстранилась. Она сама подалась вперёд и их губы встретились. Поцелуй был нежным, осторожным, пробующим. Его губы — тёплые, чуть шершавые, пахнущие дымом и мятной жвачкой. Её — мягкие, сладкие, доверчивые. Они целовались под звёздами, на капоте старой машины, и весь мир для них перестал существовать. Были только они вдвоём. Его руки на её талии, её пальцы в его волосах. И это было началом всего. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали и смотрели друг на друга сияющими глазами. — Вау, — выдохнула Кира. — Ага, — согласился Майкл, и в его голосе слышалось такое же изумление. Она снова прижалась к нему, уткнувшись носом в его шею. Он обнял её, крепко, как самое дорогое, что у него есть. — Я люблю тебя — прошептала она. — А я люблю тебя, — ответил он. — Больше жизни. Больше всего на свете. Они сидели так ещё долго, глядя, как зажигаются звёзды, слушая тишину и дыхание друг друга. Иногда целовались — коротко, нежно, словно проверяя, что это не сон. Иногда молчали, но молчание было наполненным. Им не нужно было слов. Они были вместе. И это было главным. Где-то далеко, в доме на холме, Элизабет смотрела в окно своей комнаты и улыбалась. Она не видела их, но знала — там, за горизонтом, происходит что-то важное. Что-то, что изменит их жизни навсегда. И она была счастлива. За них обоих. А они сидели на капоте, и Кира вдруг сказала: — Знаешь, о чём я мечтаю? — О чём? — Чтобы у нас было много таких вечеров. Чтобы мы вместе встречали закаты, вместе слушали музыку, вместе… просто жили. Чтобы твоя тьма стала светлее, а мой свет — сильнее. Чтобы мы были командой. Майкл поцеловал её в макушку. — Будем, — сказал он твёрдо. — Обещаю. Что бы ни случилось. Что бы ни вылезло из той пиццерии или из моего прошлого. Мы будем вместе. Я никому тебя не отдам. Она подняла на него глаза, полные любви и доверия. — И я тебя. Звёзды мерцали над ними, ветер шевелил волосы, а впереди была целая жизнь. Страшная, сложная, полная теней прошлого, но теперь — не одинокая. Потому что они нашли друг друга. И это было самое настоящее чудо в этом жестоком мире.