I. Глава 8. Жертвы манипуляций

             «Какого чёрта, Мелларк?» – пульсирует в висках, пока над площадью стихают последние смешки, а беззаботное веселье сменяется растерянным замешательством. Цезарь Фликерман, этот ручной капитолийский попугай в синем парике, первым чует настоящую драму и хватается за голову.       – Пит, мы не можем на этом закончить! – его голос срывается на фальцет, и в нём слышится смесь такого показного смятения и истеричного ликования, что мурашки бегут по коже. – Неужели та самая девушка… это?..       Он не договаривает, но этого и не требуется: Пит кивает с видом приговорённого, будто надеется провалиться сквозь сцену прямо в преисподнюю.       Ведущий, сопереживая, громко ахает в ладонь, но в его глазах я вижу нездоровый блеск: парень из нищего дистрикта подарил ему лучший эфир в его никчёмной жизни. Самое откровенное шоу, какое можно было представить. Люди любят любовь. Особенно обречённую. Чем больше боли, тем выше рейтинги. Цезарь смакует момент в предвкушении реакции толпы. И он её получает.       Теперь даже самые скудоумные толстосумы, что пришли просто поглазеть на смертников, как на скаковых лошадей, и сделать свои первые ставки, наконец складывают два и два. По амфитеатру проносится единый вздох осознания. Мужчины прижимают руки к груди, женщины судорожно тянутся за платками – они проявляют сочувствие. О, как Капитолий сочувствует! Эти расфуфыренные создания смотрят на моего напарника с таким состраданием, будто перед ними агнец, ведомый на заклание, а не искусный провокатор. Если до этого Пит заставил их почувствовать себя вершителями судеб, благодетелями, дарящими девочке оружие в обмен на незабываемое зрелище, то своей исповедью он их добил. Всех. Включая меня.       Камеры тут же впиваются в моё лицо, как стая голодных хищников, и я прячу его в ладонях, поскольку на нём написано такое, что цензоры вырежут из эфира. Жар разливается по шее и плечам, в глазах щиплет. Вероятно, я должна быть растрогана до глубины души, но вместо этого чувствую глухую, щемящую обиду. Обиду на то, что Пит снова решил всё за меня: пренебрёг уговором и превратил нашу личную жизнь в достояние общественности; и на его безрассудную попытку перехитрить систему, не заботясь о последствиях.       – Вот так невезение, – отмечает Цезарь с такой убедительной печалью, что впору прослезиться. И, судя по очередному всплеску надрывных всхлипов, спектакль удался.       Быстро же они переобулись. Ещё несколькими минутами ранее эти люди вслушивались в каждое моё слово, уверенные, что я вот-вот подтвержу их догадку и с покорной улыбкой объявлю нас парой. Теперь же они с готовностью переключились на траур. Но длится он столько, сколько необходимо для хорошего телевизионного момента. Стоит ему выполнить свою задачу, как ведущий, словно по щелчку, приободряется и с заразительным воодушевлением обращается к аудитории:       – Признайтесь: каждый из вас сейчас мечтает, чтобы мы ещё раз пригласили Китнисс на сцену и узнали, что она думает по этому поводу? – Публика ещё мгновение назад утиравшая слёзы, отвечает нетерпеливым, жадным до продолжения гамом. Самые настойчивые выкрикивают моё имя, требуя вернуть меня под свет софитов. – Да-да, вижу, я не одинок в своём любопытстве. Будь моя воля, я бы дорого отдал за возможность заглянуть в голову этой юной обольстительнице.       Дорого отдал? Бери даром, Фликерман. В ней сейчас ровно три вещи: гнев, навязчивое желание прибить одного лживого пекаря и его сообщника-ментора и полная потеря связи с происходящим. К чему это публичное признание в любви? Зачем Пит искал расположения у профи? Какая авантюра у него на уме? Но главное: отныне вся страна будет ждать развития нашего романа. Жалеть бедную парочку, которую разлучили злые Игры. Нет уж, не дождутся. Я на такое не подписывалась.       – Увы, друзья мои, время неумолимо. Нам пора прощаться, – сокрушается ведущий, оплакивая упущенный эксклюзив; зал вторит ему удручённым рокотом. – Удачи тебе, Пит Мелларк. Кажется, я не ошибусь, если скажу за весь Панем: наши сердца бьются в унисон с твоим.       – Спасибо, – говорит он, возвращаясь на место, но его голос тонет в нескончаемых оглушительных овациях. Зрители провожают своего нового героя, своего мученика, свою несчастную жертву трагичных обстоятельств. Их сердца, без сомнения, уже «бьются в унисон». Моё же волнует лишь одно – надеюсь, Пит переживёт мою немилость.       Первые ноты гимна заглушают рёв толпы. Все встают. Мне приходится открыть лицо, чтобы не выказать неуважение. На каждом экране – я и Пит. Будто режиссёры решили, что по отдельности мы уже неинтересны. Понятия не имею, что выдаёт моя мимика. Негодование? Смущение? Наверняка и то, и другое, слившееся воедино настолько, что трудно разобрать. Завожу руки за спину и до боли впиваюсь ногтями в пальцы. Кожа протестующе ноет, принимая на себя то, что, вероятно, досталось бы Питу. Впрочем, если бы я действительно в него вцепилась, Капитолий пришёл бы в ещё больший восторг – такой материал они крутили бы годами.       К слову, об укротителях зрительского внимания. Пока тысячи людей по стойке «смирно» преисполняются патриотизмом, двое его главных дрессировщиков, расположившихся на балконе, заняты куда более важным государственным делом – разговором по душам. Если это можно так назвать. Плутарх с ангельским терпением что-то объясняет Сенеке, а тот с дьявольским упорством втолковывает Хевенсби, куда именно ему следует засунуть свои доводы. Судя по их лицам, обмен любезностями достигает исключительных успехов. До рукоприкладства ещё не доходит, однако я уже невольно гадаю, кто из них первым забудет о свидетелях и под аккомпанемент финальных аккордов гимна поможет коллеге поближе познакомиться с законом всемирного тяготения.       Трансляция завершается. Свет прожекторов гаснет. Нас направляют обратно в здание Тренировочного центра. Трибуты тянутся ко входу, переговариваясь вполголоса, и бросают на нас с напарником короткие взгляды. Мы опять стали главной темой для обсуждений. Пит тоже украдкой косится на меня. Возможно, пытается предугадать, какую сцену я выдам ему наедине. И правильно пытается. Только я к ней ещё не готова. Мне нужно время успокоиться. Всего пару минут тишины.       Пропускаю несколько человек вперёд, позволяя толпе скрыть меня, и сворачиваю за угол. Но не успеваю сделать и двух шагов, как чьи-то руки врезаются мне в грудь, со всей силы впечатывая в стену. Воздух выбивает из лёгких. Затылок встречается с холодным камнем, перед глазами мелькают белые точки. А потом узнаю голос.       – Попалась!       Мирта. Конечно. Кто ещё мог начать диалог с попытки проломить мне череп? Она нависает надо мной, и вместе с её дыханием меня окутывает цветочный аромат духов – удушливый, сладкий до тошноты, но совершенно не вяжущийся с её лицом, перекошенным от бешенства.       – Ты – жалкая лицемерная тварь! Все эти дни притворялась криворукой овцой, которая не может отличить тетиву от древка. А теперь – бах! – и вся столица рукоплещет твоему скрытому таланту. Решила выставить меня идиоткой?       – Ты сама с этим прекрасно справляешься.       Плохой ответ. Хотя, если честно, другого ждать от меня трудно. Мирта снова толкает меня в стену.       – Полегче, угольная крыса, – шипит она. – За тобой я приду в первую очередь, и никакой лук не спасёт тебя от моего ножа. Я лично намотаю твои кишки на тетиву.       – Договорились. Но сначала догони.       У неё дёргается глаз, и она бросается на меня с такой яростью, что я едва успеваю выставить руки, прежде чем её пальцы вцепляются мне в горло. На несколько минут мы превращаемся в нелепый клубок локтей, волос и грязных ругательств.       За спиной кто-то кричит, и тогда я замечаю, что мы уже не одни. Из-за угла, привлечённые шумом, выныривают лица. Пятый дистрикт, двое из Седьмого и даже Рута. Любопытство в Капитолии заразительно. Через их полукруг пробивается Пит и мгновенно оценивают ситуацию. Он входит между нами, и его руки – осторожно, но настойчиво – размыкают наши хватки, отталкивая друг от друга.       – Мирта, – его голос мягкий, текучий, как мёд, – ты великолепно проявила себя на интервью. Зачем портить такой успешный вечер?       Она небрежно сбрасывает его ладонь.       – Плевать я хотела на твой вечер, женишок! Ты, кстати, тоже хорош: сам сдал её с потрохами. Или ты надеялся, что, если разыграешь влюблённого придурка, мы пощадим твою подружку?       Пит не меняется в лице, но его пальцы на моём плече чуть напрягаются.       – Никто никого не собирается щадить. Все это понимают. – Он указывает в сторону зевак. – Но ты достаточно умна, чтобы не давать им повода думать, что боишься её. А ты не боишься, правда?       Удар выходит точным. Мирта скрипит зубами и вынужденно отступает, хотя её взгляд по-прежнему прожигает во мне дыру.       Думается, конфликт уже готов сойти на нет, но тут я слышу тяжёлые шаги. Катон вырастает из тени с этим своим вечным выражением «я сожрал твою семью на завтрак». Трибуты покорно расступаются перед ним. За его спиной, как верные псы, маячат прихвостни из Первого и Четвёртого. Он обводит собравшихся гневным взглядом, и всех желающих досмотреть сцену как ветром сдувает.       Катон выясняет у напарницы, что стряслось. Та бегло объясняет суть, выставляя меня виноватой. Он слушает, не перебивая, и его лицо постепенно становится таким суровым, что я начинаю скучать по угрозам Мирты.       Между тем, Кай с безумной искрой в глазах потирает руки.       – Кажется, назревает веселье. Ну что, ребят, делаем ставки?       – Катон, – подхватывает Марвел.       – Катон, – одобряет Диадема.       – Вам заняться нечем? – ворчит Сирена.       – А что не так? – Кай пихает локтём ей в бок. – Думаешь, хлебопёк? Согласись, здесь ты излишне субъективна.       Сирена отвешивает ему звонкий подзатыльник, и, повернувшись к Катону, безмятежно произносит:       – Девочки поцапались. Бывает. Оставь эмоции для настоящей охоты.       Её взгляд задерживается на моем напарнике. Тот едва заметно кивает ей и добавляет:       – Мы уже всё уладили. Так, Мирта?       – Уладили, – подтверждает она сквозь зубы.       Катон, нахмурившись, сжимает губы в тонкую полоску, но ничего не говорит. Пит принимает его молчание за согласие на временное перемирие.       – Пойдём, – произносит он, кладёт руку мне на поясницу – спокойно, почти собственнически – и подталкивает к выходу. Я без промедления шлёпаю по ней ладонью.       Профи переглядываются с явным недоумением. Кто-то присвистывает – Марвел, кажется. Диадема шепчет Мирте: «Ну и ну. Разрыв?». Я не обращаю внимания. Пусть думают, что хотят.       – И всё? – разочарованно тянет Кай. – Ну же, Катон, не будь занудой. Задай им трёпку.       – Да угомонись уже! – шикает Сирена.       Только мы достигаем поворота, как за спиной раздаётся голос Катона:       – Постой, Мелларк. Мы с тобой не договорили.       Они отходят чуть в сторону. Другие профи, как по команде, присоединяются к ним, образуя круг. Я остаюсь снаружи, как выброшенная за борт, и чувствую, как внутри поднимается беспокойство. Я уже теряю счёт тому, сколько раз ловила Пита на этих тайных переговорах. Мои подозрения растут с каждой такой сценой, и сейчас они достигают пика. Прислушиваюсь к их голосам. Не могу разобрать слов, но слышу интонации – они угрожающие, требовательные, срывающиеся на шипение. Пит стоит, опустив голову, и кивает. Кивает! Что за чертовщину они ему там вдалбливают?       – О чём вы шепчетесь? – встреваю я.       Мирта с хитрым прищуром облизывает губы.       – Как неловко. Может, рассказать? А, женишок?       – Молчи, Мирта, – осекает Катон, и это удивляет меня больше, чем всё остальное. Он заступается за Пита?       – Нет, продолжай, – настаиваю я.       Но она не отвечает. А Катон отделяется от своей шпаны и встаёт напротив меня.       – Тебя это не касается. Иди, куда шла.       – Я не с тобой разговариваю, – огрызаюсь я, сверля его взглядом.       Он наклоняется ко мне, и его голос сулит скорую боль:       – Кто-то хочет встретить утро в лазарете?       Кай, сияя, как ребёнок в канун праздника, хлопает в ладоши и выкрикивает:       – Ну всё, понеслась!       Профи отступают на шаг, освобождая место для главы своей шайки. Пит подаётся вперёд, закрывая меня собой. Но Марвел и Сирена преграждают ему путь. Я машинально встаю в стойку, вспоминая отработанные движения. Катон сжимает кулаки. Мирта скалится. Ещё немного – и будет драка. А камеры, к сожалению, уже выключены.       И тут, как гром среди ясного неба: Джоанна Мейсон. Чёрные волосы с алыми прядями торчат растрёпанным ёжиком, на переносице белеет повязка после недавнего перелома. В одной руке крутит зажигалку, в другой дымится сигарета. Она прислоняется плечом к косяку и выглядит так, будто собирается сделать тяжку и плюнуть на пол.       – В детском саду перерыв на разборки? Ведёте себя как кучка перепуганных детей, которые делят песочницу.       Кай, до этого едва ли не вибрировавший от предвкушения, надувается как индюк и вякает:       – Ты наставница Седьмого. Какое тебе дело?       – Никакого. Поэтому могу говорить, что хочу, – ухмыляется она. – Брысь по своим этажам. Дайте тёте покурить в покое.       Марвел перешёптывается с Диадемой, и они убираются прочь. Кай упирается, но Сирена берёт его за шиворот и буквально утягивает за собой, как нашкодившего котёнка. Мы с Питом тоже отходим – оба хотим наконец покончить с этим недоразумением. Но тяжёлая рука Катона ложится мне на плечо и с силой разворачивает обратно.       – С тобой я ещё не закончил, – рявкает он.              «Ну сколько можно?» – думаю я, готовясь к повторной стычке, однако Джоанна прерывает нас. Она не двигается с места, будто наша возня её не касается, а в её голосе появляется та интонация, которой усмиряют капризного ребёнка:       – Эй, большой мальчик, остынь. Твоя агрессия – это так скучно. Кидаешься на девочку до Игр – ну, браво, прямо подвиг. Хочешь, вызову тебе няньку?       – Эта сучка из Двенадцатого сама нарывается, – оправдывается Мирта. – Она два дня делала из нас...       – А вот и его ручная шавка, – обрывает Мейсон. – Обижена? Отлично. Поплачь в подушку. Завтра прикончишь её на глазах у всего Панема. А пока заткнись и не позорь свой дистрикт. – Мирта открывает рот, но та снова перебивает: – Я сказала – заткнись. Ты не в том статусе, чтобы спорить.       Катон подбирается к ней вплотную и угрожающе наклоняет голову. Его дыхание почти касается её лба.       – Сейчас бы слушать нравоучения тупой шлюхи с расквашенным носом. Скольких своих трибутов ты уже похоронила? Я перережу глотки ещё двоим. И сделаю это раньше, чем ты успеешь докурить.       Это уже слишком. Делаю шаг, чтобы вмешаться – не могу позволить ему так с ней говорить. Но Пит хватает меня за запястье, не давая дёрнуться. Я оборачиваюсь на него и вижу в его глазах мольбу.       Джоанна затягивается сигаретой и выпускает дым в лицо Катона. Тот морщится, но не отступает.       – Крепыш, ты много на себя берёшь, – мурлычет она, стряхивая пепел на его ботинки. – Медаль за храбрость тебе в задницу, ублюдок.       Катон рычит. Настоящий звериный рык рвётся из его груди, и он вдруг бьёт кулаком в стену прямо у её головы. Штукатурка сыпется ей на плечи, а она даже бровью не ведёт. Только медленно, очень медленно спускается взглядом к ширинке его брюк и криво улыбается. Её голос сочится сладким ядом:       – Компенсируешь, да?       Я не дышу. Пит не дышит. Даже Мирта, кажется, забыла, как это делается. Катон тоже замирает. Его лицо багровеет, жилы на шее вздуваются, и я вижу, как его кулак, всё ещё прижатый к стене, дрожит от напряжения.       – Один намёк на член – и сосунок чуть не расплакался, – хмыкает Джоанна и выпускает колечко дыма, наслаждаясь его замешательством.       Пит, воспользовавшись заминкой, выставляет руки в примирительном жесте:       – Давайте просто разойдёмся. Вы же не хотите проблем с дисциплинарным комитетом в ночь перед Играми?       Что за чушь? Какой дисциплинарный комитет?       Мирта колеблется, переводя взгляд с Мейсон на своего напарника. Тот тоже медлит. На их лицах – тень сомнения. Похоже, Пит снова попал в цель.       – Нас не тронут, – выдают они хором, но звучит это скорее как самовнушение.       – Ещё как тронут, – включается Джоанна. – Вы трибуты. Ваша задача: убивать на арене, а не устраивать цирк на площади. Узнают – лишат спонсоров. А без них вы просто пушечное мясо. Я понятно объясняю?       Катон и Мирта замолкают. Я в шоке. Кажется, я ещё не видела, чтобы профи так глупо сдувались.       Джоанна тушит сигарету о стену.       – А теперь исчезли, щенки. Шоу окончено.       Они нехотя подчиняются. Мирта задевает меня плечом, бросая полный ненависти взгляд. Катон обнимает её и уводит ко входу в здание. Мейсон стряхивает крошки штукатурки с рукава с таким видом, будто случившееся не стоит и выеденного яйца. Я подхожу к ней, чтобы поблагодарить.       – Мне не нужна твоя признательность, дурында, – отмахивается она. – Это не благотворительность. Если каким-то чудом доберёшься до своего лука, я хочу быть уверена, что мои ребята не пострадают. Стреляй куда угодно: в этих пижонов-психопатов, в безобидных малявок, да хоть в себя – мне насрать.       – Равноценный обмен, – говорю я. – Передай своим, чтобы не лезли, иначе буду защищаться.       – Защищаться, – фыркает Мейсон и смотрит на Пита. – Хорошо водишь за нос. – Подмигивает ему – грязно, с вызовом – и уходит, сверкая каблуками.       – Спасибо? – выдыхает он ей в спину.       Джоанна машет рукой, не глядя.       – Не за что. Увидимся в аду.       Мы смотрим ей вслед, пока она не скрывается за дверью. Пит так и стоит, разинув рот. И я его не виню. Если бы ещё час назад кто-нибудь сказал мне, что Джоанна придёт спасать мою задницу, я бы выглядела точно так же. Хотя, в отличие от него, мне уже доводилось знать, на что она способна.       – Она... – начинает напарник.       – Потрясающая, – заканчиваю я.       Мы возвращаемся в вестибюль здания. Пит то и дело поглядывает на меня, словно собирается что-то сказать, но всякий раз передумывает. И хорошо. Потому что знаю, стоит мне его услышать – и всё, что я старательно держу внутри, вырвется наружу. А я не хочу его ранить.       Пит не выдерживает молчания:       – Катон спрашивал, насколько ты опасна. И что ты ещё умеешь.       Я не отвечаю. Не знаю, зачем он это говорит. Оправдывается? Предупреждает? Хочет доказать, что я всё неправильно поняла? Я уже не уверена, где заканчивается правда и начинается очередная попытка выкрутиться.       Впереди виднеется открытый лифт.       – Послушай, Китнисс, по поводу интервью...       – Не желаю ничего слышать, – отрезаю я. – Я просила тебя об одной вещи. Об одной. Лучше бы ты держал слово, а не братался с профи.       – Я не...       – Не надо.       Я ускоряю шаг, влетаю внутрь лифта, прежде чем он успевает меня догнать, и нажимаю кнопку нашего этажа. Напарник остаётся снаружи. Только когда двери смыкаются, понимаю, что не одна.       Рута стоит в углу, тихая, почти незаметная. Припоминаю её лицо среди собравшихся, когда произошёл инцидент с Миртой. Я решила, что с появлением Катона она ушла вместе со всеми. Как оказалось, девочка всё это время была рядом. Наблюдала. Подслушивала.       Я заглядываю в зеркало и поправляю причёску. На шее розовеет след от ногтей истерички из Второго. Прикрываю его волосами. Получается посредственно. Мы плавно поднимается вверх, и мне кажется, на этом всё и закончится. Но когда загорается номер этажа Руты, я неожиданно для самой себя окликаю её:       – Завтра будь осторожна.       Она оборачивается с лёгким удивлением, а я мысленно ругаю себя. Что за дурацкое напутствие? Рута не полезет в бойню ради горсти припасов и не станет испытывать удачу без необходимости. И всё же мне почему-то нужно было это сказать.       – И ты, – отвечает она с тёплой улыбкой.       Когда я добираюсь до нашего пентхауса, первое, что вижу, – целую делегацию, выстроившуюся посреди коридора. Эффи нервно вышагивает взад-вперёд, стилисты столпились в проходе, а Хеймитч методично прикладывается к фляге.       – Почему так долго? – спрашивает Порция, заглядывая мне за спину. – А где Пит?       Я сжимаю челюсть. Ментор отнимает флягу от губ, разглядывая меня с неприлично довольным видом.       – О-ой, – тянет он нараспев. – Кажется, наше солнышко превратилось в грозовую тучку. Прямо молнии из глаз сыплются.       Это непрошенное замечание едва не выбивает из меня остатки самообладания. Наш пропоица действительно не знает такта. Цинна тянется ко мне, чтобы успокоить, но я отшатываюсь так резко, что он замирает на месте. Сейчас любое касание кажется мне посягательством на мою волю. На ту крошечную иллюзию контроля, что я пытаюсь удержать в руках.       Хеймитч, посерьёзнев, прячет фляжку, и его голос становится вдруг жёстким, не терпящим возражений:       – У нас тут «семейные» тёрки намечаются. Дамы, Цинна, вы здесь лишние. Идите-ка отсюда и не высовывайтесь.       Порция берёт коллегу под локоть и увлекает за собой в столовую. Эффи что-то возмущённо пикает, но ментор хмуро смотрит на неё с высоты своего роста, и она, подчиняясь его пьяному авторитету, следует за стилистами. Хватаюсь за надоедливое, стягивающее шею колье и бросаю его на пол. Ментор наблюдает за этим с усталой мудростью бывалого игрока.       – Ну давай, крошка, сорвись на мне. Я же вижу, как тебя распирает. Но остальных своим ядом не тронь: они неженки – не выдержат.       – Ты же знал, что он собирается вытворить! Что тебе стоило предупредить меня об этом?       – Чтобы ты нас по стенке размазала? – усмехается он. – Сама ведь ныла из-за утраченной вещицы. Поздравляю, желание парня совпало с твоей нуждой – вот мы и пораскинули мозгами. Считай, я убил двух зайцев сразу.       Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Гнев, граничащий с отчаяньем, застилает глаза, и я еле удерживаюсь, чтобы не взять его за грудки и вытрясти из него хоть каплю совести.       – Ты на чьей стороне, Хеймитч?! – кричу я. – Этот саботаж ему не простят! Ты и сам понимаешь, как это работает!       – Не разыгрывай оскорблённую невинность. Не устрой ты грандиозный пиздец на показах, ему бы не пришлось подставляться. Он же, как последний идиот, пытается тебя защитить.       – Это мы должны его защищать! Ты и я! Какой толк от его спасения, если по завершении Игр его сожрут заживо?       – Ну так и играй по правилам, чтобы ему не приходило в голову заниматься подобной хернёй!       Я едва сдерживаю смех. Хеймитч Эбернети учит меня играть по правилам? Ему самому не смешно?       – Ты же сам им не следовал, – выплёвываю я.       Ментор шумно выдыхает через нос, и его взгляд становится заметно трезвее.       – Между нашими Играми – пропасть. Я нарушал правила, потому что у меня был план и ни единого шанса выжить. А ты, – он тычет пальцем мне в грудь, – потому что у тебя дерьмовый характер.       – У тебя не лучше, – раздаётся за спиной.       Пит стоит у лифта и, судя по выражению лица, успел услышать достаточно. Вид у него такой, будто последние несколько минут он собирался с духом перед неизбежным разбором полётов.       Хеймитч салютует фляжкой, приветствуя долгожданного гостя.       – А вот и виновник торжества. Давай, сынок. У тебя ровно одна попытка пробить эту кирпичную стену. Не облажайся, – говорит он, устраиваясь поудобнее в роли зрителя.       Напарник запрокидывает голову к потолку и прикрывает глаза, словно просит у небес вернуть его обратно в лифт. Не помогает, и он обращается ко мне:       – Пожалуйста, дай мне объясниться.       – Оставь свои оправдания при себе, – цежу я. – Ты мне обещал. Если так горел желанием поведать о своей любви, то мог сделать это лично.       – Вот только не делай вид, что ты не знала о моих чувствах.       «Я не скажу ничего такого, о чём бы ты не знала», – вспоминаются его слова перед выходом на сцену, и мне становится ещё хуже. Я думала, Пит был сбит с толку моим внезапным требованием и потому не сразу дал ответ. А он, оказывается, всё это время умело подбирал удобную формулировку, чтобы оставить себе лазейку. Чтобы всё моё недовольство разбилось о его хитросплетения.       – Умно, Мелларк, – хмыкаю я. – Но почему ты так уверен, что я была в курсе?       – Потому что это была твоя идея.       – Что?!       – Что слышала, – вмешивается Хеймитч с почти садистическим удовольствием в голосе. – Неужели память отшибло? Могу повторить. Слово в слово. «Всё ждала, когда ты предложишь ему...»       – Я же пошутила! Это была тупая, несмешная шутка! – восклицаю я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. – Подожди, так это ты его надоумил?!       – Если бы, – вздыхает ментор и, не торопясь, пьёт из фляжки. – Я просто поделился с ним твоей «шуткой». Вот и весь сказ. А дальше его фантазия, как видишь, разыгралась сама собой. Парнишка с романтической жилкой, что с него взять.       Его сарказм действует на меня как красная тряпка на быка, и я теряю контроль. Замахиваюсь на него, сама не понимая, что собираюсь сделать: дать пощёчину, расцарапать ему лицо или вырвать фляжку и швырнуть её в стену. Но Пит успевает перехватить меня за руку и разворачивает к себе.       – Так было нужно, Китнисс. Хеймитч мне весь мозг проел, что мои намеренья скормить им идею про лук – опасны. Так я хотя бы выгляжу невинным парнем, который восхитился талантами девушки, в которую влюблён. Что в принципе... не является неправдой.       Я вырываюсь из его хватки и отхожу подальше, чтобы не сделать ничего, о чём потом буду жалеть.       – Так кто же ты, Пит? – спрашиваю я. – Стратег, который прикрылся правдой, или манипулятор, которому просто повезло?       Он скромно пожимает плечами.       – Манипуляция как часть стратегии.       Я смотрю на этого голубоглазого юношу, что учится плести свои сети, и пытаюсь отдышаться. Его лицо серьёзно. Пит действительно верит в то, что говорит. Но понимает ли, что этот «мотив» его вряд ли убережёт? Или дело не только в нём?       – Стратег, значит, – заключаю я. – И каков твой следующий шаг? Устроить нам медовый месяц на арене? Лизаться со мной за спонсорские подачки?       Пит застенчиво отводит взгляд и проводит пальцами по виску, убирая с лица белокурую прядь.       – Ну... не то чтобы я против... – бормочет он с такой робкой улыбкой, что мне хочется его двинуть. Не из злости – так, для профилактики.       – Мечтай.       – Дура! – гаркает Хеймитч. – Пара поцелуев – и вам пришлют еду. Чтобы вы, олухи, не сдохли от голода. Забудь про гордость. Это вопрос жизни. И не только твоей.       Кусаю губы и жмурюсь, надеясь таким образом скрыть бурлящие во мне чувства. Потому что в глубине души я понимаю: он прав. Прав, чёрт бы его побрал!       Из столовой доносятся соблазнительные запахи, и мы наконец решаем перестать держать остальных в заложниках нашей ссоры.       – Наконец-то, – ворчит Эффи, едва мы садимся за стол. – Повтор интервью начнётся с минуты на минуту, а мы ещё даже не приступили к ужину! Придётся одновременно есть и смотреть, а это противоречит всякому представлению об этикете.       Ах, если бы перспектива жевать, глядя в экран, оказалась худшим, что может с нами произойти. Я ковыряюсь ложкой в сливочном супе, раздумывая, вырежут ли из записи перфоманс Пита. Но что с того? Монтаж плёнки не заставит распорядителей забыть увиденное. Сноу – тем более. Поднять на уши весь зал, чтобы выклянчить оружие... У меня до сих пор не укладывается в голове, как Хеймитч это допустил.       По телевизору крутят повтор шоу. Каждый участник получает свою порцию комментариев: слишком самоуверенный; слишком зажатая; очарователен; отличная дикция; ужасное платье; прекрасное платье; очевидно, что этот мальчик не проживёт и суток. Ментор остаётся недоволен моим выступлением. Но когда он вообще был мною доволен? Цинна, напротив, считает, что я справилась. Порция – что я была замкнутой, но это даже хорошо: загадочность привлекает. Эффи замечает, что если бы я могла убивать взглядом, в амфитеатре не нашлось бы ни одного уцелевшего. Я же думаю, что такая способность значительно бы упростила мне жизнь, и кажусь себе совершенно незаинтересованной происходящим.       Другое дело Пит – он эталон обаяния. Стоило ему заговорить, как мои сорок пять килограммов безразличия и пассивной агрессии превратились в образ недосягаемой девицы, которой хочется любоваться, но ни в коем случае не переходить дорогу. Его рассказ про мою стрельбу редакции не подвергся. А вот поднявшийся вслед за ним ажиотаж из записи исчез. Ещё бы. Стране незачем знать, что обычный трибут может повлиять на решение самих распорядителей. Это всё равно что указать людям на уязвимое место в системе. Уж очень опасный прецедент. Что до нашей команды поддержки, никто из них не увидел в его действиях ничего, кроме заботы обо мне. Ну и желания покорить моё сердце. Наш проспиртованный балабол, похоже, не посвятил их в мои проблемы.       – Это было так романтично! – щебечет Эффи, сражённая наповал неожиданным откровением под конец интервью. – Я всегда считала, что скорая смерть – не повод отказываться от любви.       Мы с Питом едва не давимся десертом. Ментор хмыкает в опустевший бокал.       – Любви, – передразнивает он. – Скажешь тоже. Дорогая, передай вино. – Эффи тут же протягивает ему бутылку. – Вот! Настоящая любовь – это когда тебе подают выпивку, не спрашивая. Всё остальное – гормоны.       Эффи, заливаясь хмельным смехом, игриво бьёт его по бедру. Порция и Цинна переглядываются с выражением «мы здесь только из вежливости».       – Хеймитч, ты такой циник, – замечает Пит.       – Нет, я прямолинейный, – возражает ментор, наполняя бокал. – И это моё главное качество.       – Твоё главное качество – ты пьян половину времени, – бурчу я, забирая у него бутылку.       – А твоё – неблагодарность, – парирует он.       Я хмурюсь и наливаю себе, не удостаивая его ответом. Хеймитч лыбится поверх края бокала, довольный тем, что сумел меня задеть.       Неблагодарность? Со стороны, наверное, так всё и выглядит. Но как я могу быть благодарна за непрошенную помощь, из-за которой Пит нажил себе проблем на пятую точку? В прошлый раз я тоже была не слишком выразительна в проявлении признательности: один толчок, один неудачный вазон – и его ладони, располосованные осколками. Сегодня обошлось без физического насилия. Уже прогресс.       Я отпиваю из бокала. Вино терпкое, с лёгкой горчинкой, и приятно обжигает горло. Пит, однако, не разделяет моего энтузиазма. И по тому, как напрягается его челюсть, я догадываюсь: у него в голове уже формируется лекция о вреде алкоголя.       – Даже не начинай, – предупреждаю я. – Это только чтобы уснуть. Иначе до утра глаз не сомкну.       Пит морщится, не находя в моём аргументе ни капли убедительности, но спорить не решается. А я снова подношу бокал к губам – исключительно из принципа.       Время ужина подходит к концу, и наступает пора расставаться. С Цинной и Порцией мы увидимся утром: вместе отправимся в Стартовый комплекс, где они будут готовить нас к выходу на арену. А вот с Хеймитчем и Эффи мы больше не встретимся. Они отправятся в Штаб Игр, откуда будут следить за каждым нашим шагом и заключать контракты со спонсорами.       Эффи, разумеется, превращает прощание в целое представление. Растроганная до слёз, она желает нам удачи и уверяет, что мы – лучшие трибуты из всех, с кем ей доводилось иметь дело. Но Эффи остаётся Эффи и опять не удерживается от своей заветной мечты когда-нибудь перевестись в приличный дистрикт. Например, во Второй. Или хотя бы в Четвёртый. В общем, туда, где дети знают толк в хороших манерах и имеют шанс на победу. Затем она целует нас в обе щёки, осторожно, чтобы не испортить макияж, и торопливо удаляется, унося с собой надежду, что в следующий раз судьба окажется к ней благосклонна.       Хеймитч смотрит на закрывшуюся за ней дверь и устало трёт переносицу. Вероятно, за время, что они работают вместе, её мечта о переводе успела стать для него чем-то вроде ежегодного ритуала. Если чудо всё-таки произойдёт, он наверняка обведёт эту дату красным.       – Будут какие-нибудь советы напоследок? – интересуется Пит.       – Постарайтесь выжить, – по традиции бросает ментор и переводит взгляд на меня. – А ты не лезь на рожон.       Хеймитч пожимает Питу руку и разворачивается к выходу. Я нагоняю его уже в коридоре. Обнимаю и, прежде чем он успевает съязвить, тянусь к уху:       – Не забудь про клятву. Если с арены вернусь я – прикончу собственными руками. Ты меня понял?       – Детка, да с таким настроем ты там либо всех поубиваешь, либо умрёшь в первый день. Среднего не дано.       Я ухмыляюсь, хотя смешного мало.              Хотелось бы мне сказать ему что-нибудь кроме угрозы. Про то, что он значил для меня все те годы, которых не было в этой жизни, но которые сидят во мне занозой. Но слова застревают где-то в горле. Я не умею говорить такое. Особенно ему.       Хеймитч отстраняется и смотрит на меня, будто и без слов понимает то, что я не могу произнести. Хлопает по плечу – мягко, по-своему неловко – и всё-таки уходит.       Я провожаю его взглядом, пока из-за поворота не показывается Цинна. Он останавливается рядом и берёт моё лицо в ладони. Его большие пальцы нежно проходят под глазами, стирая то, чего там и не должно быть, – усталость, которую уже никаким макияжем не спрячешь.       – Тебе бы не помешало выспаться, – говорит он, всматриваясь в моё лицо в попытке убедиться, что я последую его совету. Не получится. Но ему я этого не скажу.       Попрощавшись с ним, направляюсь к своей комнате. Всё, что мне сейчас нужно, – избавиться от платья, каблуков и от осточертевшей косметики на теле. В гостиной ещё горит свет. Пит что-то обсуждает Порцией, но, заметив меня, сбивается на полуслове.       – Нам надо поговорить. Но позже, – бросаю я, проходя мимо. Для последних слов ещё не время. А вот вопросов у меня накопилось предостаточно.       Он настороженно кивает.       Уже в номере раздеваюсь, распускаю причёску и наконец добираюсь до душа. Я смываю макияж, золотистые блёстки и решаю себя побаловать. Переключаю поток на массажный режим, затем на более мягкий и снова меняю напор. В какой-то момент перестаю понимать, зачем я это делаю. Наверное, потому что могу. Столичное изобилие развращает. Я наелась, вино приятно тянет тело вниз, а тёплая вода окончательно лишает желания сопротивляться. Веки тяжелеют. Я прислоняюсь затылком к кафелю и на миг закрываю глаза.       Последнее, что я помню, – мерный шум струй. А потом обнаруживаю себя сидящей на плитке душевой кабинки. Вода уже не течёт. В помещении приглушен свет. Неужели я уснула прямо здесь? Недурно. Но если уж и проигрывать Голодные игры, то не самым стандартным образом. Перспектива умереть от травм и переохлаждения, полученных накануне в своём номере определённо добавила бы им хоть какое-то разнообразие.       Я кое-как встаю, заворачиваюсь в полотенце и покидаю ванную, на ходу растирая волосы вторым. В комнате царит полумрак, а кровать так и манит забраться под одеяло. Я уже тянусь к шкафу, когда краем глаза улавливаю движение – и от испуга запускаю полотенцем в человека, развалившегося на моём диване. Мокрый комок проносится мимо его уха, шлёпается о стену и падает на пол.       – Промах. Я разочарован.       Меня окатывает волной омерзения, и я с трудом подавляю желание метнуть в него чем-нибудь потяжелее.       – У вас нездоровая привычка заявляться по ночам к несовершеннолетним девушкам.       Плутарх лишь усмехается уголком рта и смотрит на меня с такой снисходительностью, словно это не он вломился ко мне в номер без предупреждения, а я опоздала на назначенную встречу.       – Милая моя, вынужден напомнить: это моё здание, а вы – моя гостья. Я могу заявляться куда угодно и когда угодно. Хотя ваше возмущение, признаюсь, почти очаровательно, – говорит он, цепляясь взглядом за мои влажные ключицы.       Я сжимаю край полотенца на груди. Хочется рявкнуть что-то про дверь и личное пространство, но в голове мелькает мысль: если Хевенсби явился сам – значит, я в таком дерьме, что понадобятся сапоги по колено.              Он считывает мою реакцию и удовлетворённо кивает – мол, умница, доходит. Поднимается с дивана и, развернувшись к окну, заводит руки за спину – поза надсмотрщика, оценивающего свои владения. Но я замечаю, что Плутарх смотрит не на город, а на моё отражение в стекле.       – Разговор предстоит долгий, – произносит он, – поэтому сразу к делу: вы никому не нравитесь.       Я фыркаю. Тоже мне откровение.       Сдёрнув халат с вешалки, набрасываю его на плечи и затягиваю пояс. Полотенце соскальзывает на пол. Хевенсби прослеживает его падение и возвращается к моему лицу.       – Никому, кроме меня, – неожиданно добавляет он и оборачивается.       – Даже несмотря на то, что вам из-за меня, вероятно, влетело?       – Даже несмотря на это, – соглашается Плутарх, продолжая разглядывать мою шею.       Мне становится неуютно. Я запахиваю ворот халата почти до подбородка, стараясь скрыть не только кожу, но и собственную неловкость. Глупо, конечно. Но ещё глупее – подозрение, будто в его внимании есть что-то личное. Ненужное.       – Не обольщайтесь, – с придиркой тянет он. – Вы интересуете меня исключительно как самая трудоёмкая проблема этой недели. А я уже изрядно устал за вами разгребать.       – Верю, вы со всем справитесь, – нарочито сухо отвечаю я.       – Я тоже так думаю. А вот вы – нет. И это меня очень расстраивает.       Раздаётся негромкий стук в дверь.       – Входи, Лавиния, – говорит он.       На пороге появляется безгласая с серебряным подносом в руках. Подойдя к журнальному столику между креслами, она аккуратно ставит на него большую чашку кофе и кружку горячего шоколада.       – Благодарю, – произносит Плутарх. – Раз уж беседа обещает быть малоприятной, решил её немного скрасить. Присаживайтесь, мисс Эвердин.       Хевенсби указывает на кресло. Я подчиняюсь. Сам он занимает место с таким скучающим видом, будто собирается провести рабочее совещание. Я беру кружку и наслаждаюсь насыщенным ароматом напитка.       – Как вы узнали, что я люблю горячий шоколад?       – За последние дни вы практически исчерпали все его запасы, – поясняет Плутарх, бросая взгляд на Лавинию. Та виновато опускает голову.       – Уже обзавелись доносчиками?       – Не доносчиками, а надёжными сотрудниками, – поправляет он. – Должность обязывает.       – А ваши «сотрудники» лояльны Сноу или вам?       Вместо ответа Хевенсби смотрит на безгласую. Никакого приказа не звучит, но этого оказывается достаточно: она тут же кланяется, забирает пустой поднос и бесшумно выходит из комнаты.       – Лояльность – роскошь, посильная свободным людям. Остальным доступно только выживание. В этом смысле Лавиния весьма благоразумна.       Мне нечем возразить. Каждое его слово отдаёт цинизмом, но от этого не лишается правдивости. Лавиния не выбирала ни Сноу, ни Плутарха. Когда человеку отрезают язык за несогласие с режимом, вопрос преданности теряет актуальность.       Хевенсби делает глоток и устало прикрывает глаза, будто наконец добрался до чего-то жизненно необходимого.              – Не поздновато для кофе? Вы же не уснёте, – говорю я и подношу кружку к губам.       – Мой рабочий день ещё не закончился. И, если честно, я даже не представляю, когда освобожусь.       – У вас всегда так? Бесконечный рабочий день?       – Постоянно, – вздыхает он. – Цена амбиций. А амбиции – очень требовательная вещь. Куда более требовательная, чем любой начальник.       Я закатываю глаза.       Хевенсби не из тех, кто просто исполняет чужие поручения. Такие люди вечно выглядят так, будто стоят на ступеньку ниже, пока не выясняется, что именно они и двигают всю лестницу. Наверное, поэтому он и дошёл до своего поста. Амбиции у него не просто есть – они у него вместо хребта.       – Разве это преступление? – хмурится Плутарх.       – Для таких, как вы, – нет.       – Для таких, как я, это единственный способ не оказаться съеденным теми, кто выше.       – Выходит, всё дело не в работе.       – Работа – это средство. Большинство об этом забывает и очень дорого за это платит.       Надо же. В дистриктах люди работают, чтобы не голодать. Чтобы зимой было чем топить печь, а дети, младшие братья и сёстры дожили до весны. Работа там всегда была необходимостью. Для него же она не цель, не обязанность и даже не источник денег. Лишь инструмент, позволяющий добраться, куда он хочет. А добраться он хочет очень далеко.       Хевенсби замечает, что я молчу, и спрашивает:       – Вас смущают мои взгляды на жизнь?       – Меня смущает, что у вас всегда находится время являться ко мне по ночам. – Он коротко усмехается; я допиваю шоколад и ставлю кружку на стол. – Лучше скажите, что там с Питом.       – А что Пит? – Плутарх пожимает плечами. – Ничего. Просто глупый влюблённый мальчишка. Дурачок. Можете не благодарить.              Я перевожу дыхание. Значит, благодарить всё-таки есть за что. Но я прекрасно знаю, что стоит за его вмешательством: не доброта, нет. Расчёт.       – Какое странное распределение приоритетов, – отмечает он. – Я сообщил о том, что у вас крупные неприятности, а в ответ вы задали уйму вопросов: обо мне, о вашем напарнике, но ни одного – о себе. Вам неинтересна ваша судьба?       – Я предпочитаю не строить планов на будущее. Опыт подсказывает, что это пустая трата времени.       Хевенсби несколько секунд молчит.       – Как правило, люди приходят к такому выводу после жизни, полной потерь. Мне печально видеть подобную мудрость у шестнадцатилетней девушки.       Я скептически хмыкаю. С Плутархом невсегда можно угадать, когда он говорит от себя, а когда – от имени той роли, которую сейчас играет.       – Хорошо, порадуйте меня, – бурчу я. – Сенека Крейн не оценил моей критики?       – Президент Сноу не оценил вашего своеволия. Если быть точным – вашу попытку отправить меня к праотцам.       Это тоже не новость. Я уже с трудом вспоминаю, когда Сноу относился ко мне хотя бы нейтрально. Наши отношения начались с взаимной неприязни и с тех пор развивались только в этом направлении. Плутарх, вероятно, ожидает от меня испуга, но я лишь скучающе вздыхаю.       – Мисс Эвердин, вы меня не поняли. – Он берёт меня за руку и смотрит прямо в глаза. – Мне горько это говорить, но для него вы расходный материал, который должен... вовремя утилизироваться.       Утилизироваться. Красивое слово для смерти.       Мне казалось, я уже давно смирилась со своей участью. Но одно дело – самостоятельно принять решение, и совсем другое – услышать это из чужих уст. Я проглатываю вставший в горле ком, ощущая на себе виноватый взгляд Хевенсби.       – Со мной всё ясно. Лук будет? – спрашиваю я, не давая себе времени на слабость.       – Я бы с радостью избавил вас от мучительной неопределённости, но, боюсь, вопрос пока остаётся открытым.       – То есть как?! Там же целый зал требовал!..       Он поднимает ладонь, прерывая мою тираду.       – Будь вы главным распорядителем Игр, к чьему мнению вы бы прислушались: президента или народа?       – Президента, – отвечаю я, не задумываясь.       Хевенсби кивает, подтверждая сдачу экзамена.       – А чьё мнение выберет мистер Крейн, станет известно через… – он смотрит на наручные часы, – сорок три минуты.       – Почему такие вещи решаются посреди ночи?       – Потому что они подстраиваются под график его величества Сноу. А у него сейчас полно забот: в Восьмом дистрикте неспокойно.       В его голосе нет особого сочувствия, но и без того понятно: дела там действительно плохи. Восьмой. Текстильная промышленность. Один из самых бедных дистриктов. Они первыми подняли вооруженное восстание против власти Капитолия.       Я снова расчёсываю предплечья, чувствуя, как знакомый зуд нарастает вместе с тревогой. Всегда мечтала провести последние часы перед ареной в мыслях, не сочтут ли моё оружие незаслуженной привилегией. Целая политическая драма. Осталось только объявить это вопросом национальной безопасности.       Плутарх тем временем медленно помешивает напиток. В который раз. Кофе, наверное, уже остыл, но ему всё равно. Он делает глоток, откидывается в кресле, закинув ногу на ногу, и молчит. А я считаю секунды: тридцать, пятьдесят, семьдесят пять... Тишина затягивается. Только размеренный стук его пальцев по фарфору – раз, два, три, – и снова беззвучие.       – Это всё, что вы хотели обсудить? – спрашиваю я, не скрывая раздражение.       Его внимание, до сих пор рассеянное, возвращается ко мне с лёгким запозданием.       – Не совсем, – откликается он; я обречённо вздыхаю. – Есть одна загадка, которая занимает меня куда сильнее вашей склонности стрелять в госслужащих. Ваш оратор отличился выдающейся сноровкой превращать очевидную ложь в почти убедительное оправдание. Выяснилось, что вы обладаете неким врождённым даром. Самородок. Необъяснимое чудо. Удобная версия, когда не хочется упоминать источник практики, доступа к которому у вас не должно быть даже теоретически.       Хевенсби подпирает подбородок ладонью и пристально смотрит на меня.       – Откуда у вас лук, мисс Эвердин?       Чёрт. Опасный вопрос. Ответ на который грозит виселицей. Я скрещиваю руки на груди, заставляя лицо остаться безучастным, и молчу. Не то чтобы я боялась, что Хевенсби побежит докладывать обо всём вышестоящей инстанции. Но я не настолько наивна, чтобы довериться человеку, выживающему в Капитолии благодаря умению юлить.       – Полагаю, официальный ответ: «ниоткуда», – продолжает он. – В таком случае, порассуждаем вместе. Существует ограниченное число способов, которыми подобный предмет мог оказаться в вашем распоряжении.       Плутарх загибает палец.       – Контрабанда. За неё, насколько я помню наше законодательство, предусмотрена смертная казнь. Но это слишком дорогостоящее удовольствие для девчонки из голодающего района. Отметаем.       Второй палец.       – Чёрный рынок с подпольным производством оружия. Наказание аналогичное, поскольку такие действия трактуются как подготовка к мятежу. Но этот вариант мы тоже исключаем – миротворцы уже обыскали его с должным усердием.       По позвоночнику пробегает холодок. Котёл. Я ожидала, что они проведут проверку у меня дома. Но чтобы там? Прекрасно. Даже не успев выйти на арену, я уже кому-то навредила.       – Остаётся третья версия, – не унимается он. – Лук был изготовлен для личного пользования. Следовательно, мастер либо вы сами, – его взгляд скользит по моим рукам, проверяя гипотезу, – либо человек, абсолютно уверенный, что его не выдадут властям. Даже под страхом смерти. Кто-то очень близкий: родственник, друг или наставник, который мог передать вам не только оружие, но и опыт его создания.       Я надолго впиваюсь в него взглядом, прежде чем заговорить. Отрицать не имеет смысла, а вот шанс побесить Хевенсби – вполне достойная награда за это внеплановое расследование. Он склоняет голову, изучая меня в ответ, и, кажется, тоже получает наслаждение от этой игры.       – Какая проницательность. Жаль, арестовывать уже некого.       Плутарх, удовлетворённый очередной победой, хлопает по подлокотнику, и его лицо озаряет почти мальчишеская улыбка. Он вскакивает с кресла и принимается расхаживать по комнате, не выпуская чашку из рук.       – Видите ли, меня интригует не столько сам лук, сколько ваша бурная реакция на его изъятие. Вы так отчаянно добиваетесь его возвращения потому, что не способны смастерить замену? Или потому, что опасаетесь, что на арене вам не представится такой возможности?       – Какая разница? – препираюсь я. – От сделки я уже отказалась. А от бескорыстной щедрости вы не страдаете. Поэтому не думаю, что где-нибудь за Рогом я найду материалы и верстак с запиской: «С наилучшими пожеланиями от Плутарха Хевенсби».       Он останавливается у окна. Огни ночного города вплетаются в его отражение, золотя пшеничные волосы и выделяя седину на висках. Рассеянный свет смягчает возрастные морщины, но бессилен скрыть острый интерес, мелькнувший в его глазах.       – Стало быть, способны, – задумчиво бормочет он, игнорируя мой выпад. – Разница колоссальная. Предмет – категория воспроизводимая. Навык – нет. Разве не логичнее полагаться на второе?       Смогла бы я сделать лук? Да. Конечно, не такой, как отец, – до его мастерства мне далеко. У меня хватает знаний, чтобы выбрать подходящее дерево, вырезать заготовку и не испортить её на первом же сгибе. Но работа требует терпения и предельной аккуратности, чтобы довериться результату в тех условиях, где ошибка влечёт не порванную тетиву, а чью-то смерть. А мой скромный опыт – не то, чем стоит гордиться.       – Допустим, – сдаюсь я.       – Мисс Эвердин, спешу вас успокоить. Ресурсы, необходимые для создания примитивного оружия, не относятся к редчайшим природным явлениям. И они вам будут доступны. Разумеется, не в избытке. Это всё же соревнование на выживание, а не съезд ремесленников.       Какая вежливая форма сказать: «Ты найдёшь, из чего выстругать себе игрушку, если хватит ума не умереть раньше». Но я и без него знаю, что там будут деревья. Хотя...       Я решаюсь попытать удачу:       – Раз уж у нас сегодня вечер откровений, может, перестанете говорить намёками и уточните, в какие условия меня собираются бросить?       – Любопытство – не порок. До тех пор, пока не начинает претендовать на чужие полномочия.               Опять эта заумная витиеватость. Пустой философский трёп. Меня подбивает ответить чем-то колким. Про то, как мне безумно приятно быть предметом его интеллектуальных упражнений, но ограничиваюсь лишь:       – Это «нет»?       Плутарх, поджав губы, качает головой.       – Констатация бюрократической реальности, – с излишним пафосом изрекает он. – Организация Игр представляет собой систему намеренно раздробленных компетенций, в основе которой лежит принцип строгой конфиденциальности. В пределах арены я отвечаю только за Рог изобилия и знаю ровно столько, сколько мне позволено знать. Остальное – не в моей власти.       Я недовольно цокаю языком. Прошлые Игры сохранились в моей памяти не картой, а цепочкой собственных следов. Я знаю лишь ту часть арены, которую успела пройти сама. Что происходило в других её уголках, где прятались трибуты, какие опасности их поджидали, – об этом мне известно на уровне зрителя. Поэтому любая новая деталь по-прежнему могла многое изменить. Но тут что-то не сходится. Хеймитч не мог наугад подсовывать нам те глупые задачки, подозрительно похожие на то, с чем нам вскоре предстоит столкнуться. Если подсказки пришли не от Плутарха, то... Стоп!       – Не в вашей власти?! – я едва не прыскаю. – Вы врываетесь сюда по ночам, будто имеете на это полное право. Контролируете жизни двадцати четырёх детей и ещё чёрт знает скольких человек вокруг них. Вмешиваетесь в ход интервью и умудряетесь отстоять Пита. Влияете на людей, которые влияют на других людей, которые влияют на всех остальных. И, похоже, держите руку на пульсе самого президента. А теперь изображаете бессильного чиновника? Я вам не верю!       Плутарх удивлённо вскидывает брови и вдруг смеётся. Тихо, беззлобно и так искренне, что это действует мне на нервы. Поворачивается к окну и, справившись с приступом веселья, отпивает кофе.       – Серый кардинал, – смакует он, вспоминая моё обвинение. – Самый лестный портрет из всех, что мне доводилось слышать. Не стану лукавить: это было приятно. – Его тон резко теряет шутливость: – Впрочем, наше недоверие взаимно.       – Вы боитесь, что я вас как-то подставлю?       – О, дорогая, вы уже меня подставили. И не раз. Вы и ваш кавалер. О конфискации знали только семеро, включая моих подчинённых, – до того, как я, по доброй воле, счёл нужным поставить вас в известность. Троих вы можете назвать.       – Вы, Сенека Крейн и Сноу?       – Правильно, – сухо отвечает он и делает паузу, позволяя мне самой почувствовать вес этих имён. – А теперь представьте, скольких дипломатических усилий мне стоило убедить мистера Крейна, что коронный номер вашего напарника – не результат утечки информации, а всего лишь… тревожная предусмотрительность влюблённого юноши.       Боже, какой же он мерзавец. Меня не удивляет, что Плутарх впрягся в эту ложь, только чтобы все и дальше верили в его благонадёжность. Но то, с какой лёгкостью он выдаёт собственную выгоду за великодушие – низко даже для него.       И всё же первоначально в этот секрет были посвящены всего семеро. Не так много людей для тайны, которая должна была оставаться тайной. Я снова задаю себе вопрос: кто рассказал Финнику? Круг подозреваемых сужается до неприличного предела. Нет. Не хочу об этом думать.       Плутарх ставит чашку на стол и направляется к двери, но на полпути останавливается. Вспомнил о какой-то мелочи. Или о единственном, ради чего вообще приходил.       – Мисс Эвердин, я бы предпочёл не завершать наше знакомство дурным послевкусием. Поэтому позволю себе небольшую прихоть. На случай, если мистер Крейн проявит больше здравомыслия, чем обычно, в Роге изобилия вас будет ждать мой прощальный подарок. Вы без труда его узнаете. Взамен окажите любезность: впредь удерживайте своего юного рыцаря от очередных приступов благородства. Альтруизм – крайне переоценённая добродетель. Подобные качества вызывают восхищение исключительно у телезрителей.       Мои брови ползут вверх.       – Я не ослышалась? Это что, взятка?       – Взятка предполагает оказание незаконной услуги. Я лишь предоставляю вам упущенное преимущество.       На кой чёрт преимущество гарантированному покойнику? Я могу поверить, что ему надоело разгребать последствия наших с Питом выходок. Могу принять, что он хочет купить наше хорошее поведение, чтобы избежать трудных разговоров с Крейном. Но для человека, привыкшего мыслить категориями выгоды, я должна выглядеть плохим вложением с непозволительно коротким сроком окупаемости. Значит, подарок – не просто подарок. А просьба – не просто просьба.       – Мистер Хевенсби, давайте на чистоту. Какую цель вы преследуете? Вы бы не стали рисковать карьерой, репутацией и, возможно, шеей, чтобы оказать безвозмездную помощь смертнице, усложнившей вам жизнь.       Плутарх задумчиво хмурится. Странно. Обычно он не похож на человека, которому нужно время, чтобы подобрать слова. Но сейчас что-то меняется. Он неторопливо поправляет кольцо на пальце. Смотрит на руки, в окно, на меня. Снова на руки. Снова на меня. Будто ищет не подходящую фразу, а решает, сколько правды мне позволить услышать.       – Что касается моих мотивов, – произносит он наконец. – Свою цену я уже озвучил. Однако это не определяющий фактор. Куда важнее сохранить актив, ради которого придётся пойти на подобные меры. Иначе говоря, я заинтересован в грамотном сопровождении уже запущенных процессов.        Мои глаза становятся шире с каждым оборотом этой словесной акробатики. Я моргаю. Один раз. Второй. Тру виски в попытке постичь всю глубину его мысли, но вместо озарения получаю головную боль.       – Очень содержательно. Не переведёте на человеческий?       – Мне пора держать ответ перед начальством, – говорит он, глядя на часы. – А вы ложитесь спать. Завтра трудный день.       Дверь за ним закрывается, и я остаюсь наедине с ощущением, что мне дали в руки намеренно запутанную головоломку. Лихорадочно перебираю его слова, выискивая между фразами то, чего он не сказал вслух. Возможно, никакого подтекста нет. Но если это была игра, то я позволила ему навязать свои правила. И могу лишь надеяться, что я всё ещё анализирую его ход, а не следую его замыслу.