Глава 5. День пятый: Слияние боли

Пятый день начался неожиданно. Лампочка не зажглась. Но и сенсорный шлем на голову не надели. Артём лежал в привычной, гнетущей темноте подвала и чувствовал, как его нервы натянуты, как струны. Тишина была полной. И от этой непонятной задержки становилось только страшнее. Он привык к чёткому, пусть и жестокому, расписанию. Нарушение графика означало новую, неизвестную переменную. Шаги донеслись до него внезапно. Не привычные, тяжёлые шаги Юрия. Быстрые, лёгкие, почти бесшумные. И не снаружи, а... откуда-то сбоку? Артём насторожился, пытаясь в темноте определить направление. Сердце заколотилось. Затем рядом с матрасом, так близко, что он почувствовал движение воздуха, кто-то опустился на колени. Руки, не такие огромные, как у Юрия, но сильные и цепкие, схватили его за плечи и резко перевернули на живот. Артём вскрикнул от неожиданности и боли в ушибленных местах. — Кто...? — начал он, но ему в рот грубо запихали кляп — свёрнутый в тугой рулон кусок грубой ткани, пахнущий химической чисткой. Ремни быстро обхватили его голову, зафиксировав его на месте. Это был не Юрий. Это был кто-то другой. Мысль пронзила Артёмово сознание ледяной иглой ужаса. Значит, он не один? Значит, есть кто-то ещё? В темноте он услышал сдавленный смешок. Низкий, молодой голос прошептал прямо у его уха, обдавая его дыханием, пахнущим сигаретами и жвачкой: — Тише, мышонок. Хозяин сказал, что можно поиграть. Он твой главный надзиратель, а я... я твоя дополнительная стимуляция. Руки незнакомца заскользили по его спине, грубо ощупывая синяки и рёбра. Пальцы впились в волосы и резко дёрнули голову назад. Боль пронзила шею. — Красивый такой, хрупкий, — продолжал шептать голос. — Юрка говорит, ты стойкий. Интересно, насколько стойкий? Артём попытался вырваться, издавая muffled sounds сквозь кляп. Его ноги были свободны, и он попытался ударить сзади, но незнакомец ловко прижал своим весом его бёдра к матрасу. Он был сильнее, чем казалось по голосу. — Ага, брыкается, — снова усмехнулся тот. Одной рукой он продолжал держать Артёма за волосы, другой стал расстёгивать свою ширинку. Звук молнии в тишине был оглушительно откровенным. — Ну что, мышонок, встречаем гостя? Хозяин говорит, вчерашний "урок" прошёл хорошо. Закрепим материал. Затем, без всякой подготовки, без смазки, с жестокой, стремительной силой, он вошёл в него. Боль была сокрушительной. Втрое хуже, чем вчера. Потому что это был не холодный, методичный акт доминирования. Это было животное, примитивное насилие, совершаемое с озлобленным, наслаждающимся энтузиазмом. Артём взвыл в кляп, его тело свела судорога, глаза закатились. Казалось, его разрывают на части. — Вот так, вот так, — бормотал незнакомец, двигаясь в нём короткими, резкими, болезненными толчками. — Юрка всё записывает, понимаешь? Наблюдает. А я — исполнитель. Мне нравится исполнять. Он наклонился ниже, его дыхание стало хриплым и частым прямо у Артёма в ухе. — Он сказал, ты начал умничать. Молчать. Так нельзя. Надо показывать, кто тут главный. Всегда. Надо, чтобы ты помнил. Каждое слово сопровождалось ударом таза. Боль стала фоновой, постоянной, заполняющей всё сознание. Артём перестал сопротивляться. Он просто лежал, подавленный, уничтоженный, превращённый в объект для чьей-то больной, подчинённой жестокости. Это было хуже, чем с Юрием. Потому что в Юрии, хоть и в извращённой форме, была какая-то чудовищная логика. Здесь же была только голая, тупая злоба. Незнакомец закончил быстро, с глухим рыком, и так же резко вышел. Он шлёпнул Артёма по окровавленным ягодицам, заставив его снова вздрогнуть от боли. — Ну что, закрепили? — проворчал он, вставая и поправляя одежду. Затем, без предупреждения, он нанёс два жёстких удара ногой в ребра Артёму. Тот скрючился, закашлявшись в кляп. — Это чтобы не забывал. Хозяин будет недоволен, если забудешь. Шаги удалились. Дверь закрылась. Артём лежал, трясясь, чувствуя, как по его ногам течёт тёплая, липкая струйка крови, смешанная со спермой. Боль была всепоглощающей, физической и ментальной. Он думал, что достиг дна. Но нет, дно оказалось глубже. Оно оказалось населённым не только холодным учёным, но и его тупым, жестоким подмастерьем. --- Свет зажёгся спустя долгое время, когда Артём уже провалился в шоковую дремоту. В дверях стоял Юрий. В руках у него был планшет. Он вошёл, его взгляд аналитически скользнул по обнажённому, окровавленному телу Артёма, по сведённым судорогой мышцам, по следам новых, свежих синяков от пинков. — Сессия номер пять, — произнёс он, не включая диктофон, а что-то записывая на планшете. — Введение переменной "Х". Внезапность, чужая агрессия, качественное отличие стимула от основного воздействия. Реакция субъекта... — Он подошёл ближе, вытащил кляп изо рта Артёма. Тот беззвучно закашлялся. — Субъект демонстрирует признаки глубокого шока, физического истощения и, вероятно, ретравматизации. Интересно. Он опустился на корточки. — Это Сергей. Мой... ассистент. Он появляется эпизодически, чтобы проверить устойчивость системы к внешним возмущениям. Его методы грубы, но эффективны. Ты понял урок? Артём ничего не сказал. Он просто смотрел в пустоту, его глаза были пусты. — Я спрашиваю: ты понял урок? — повторил Юрий, и в его голосе впервые зазвучала лёгкая, опасная нетерпеливость. — Что... что я должен понять? — прошептал Артём, его голос был разбитым, чужим. — Что контроль — абсолютен. Что боль может приходить с любой стороны. Что даже в рамках системы есть место хаосу. И что ты не должен привыкать только ко мне. Юрий встал, потянулся. Костяшки его пальцев хрустнули. — Теперь — моя очередь. Для сравнения данных и... очистки поля. Он подошёл к стене, где висел кожаный ремень с тяжелой металлической пряжкой. Снял его. Подошёл к Артёму, всё ещё лежавшему на животе. — Не двигайся, — скомандовал он. — Это будет методично. Первый удар пришёлся ремнём, плашмя, по лопаткам. Громкий, хлёсткий звук. Белая, жгучая боль. Артём вскрикнул. Второй удар — ниже, по пояснице. Пряжка ударила по мякоти ягодиц, оставляя не ушиб, а рваную, жгучую полосу. Артём зарычал в матрас, впиваясь в него зубами. — Юрий... стой... — Тише, — последовал третий удар, параллельно первому. — Наблюдай за болью. Различай её. Удар Сергея — тупой, глухой, примитивный. Мой — острый, чёткий, контролируемый. Запомни разницу. Он бил. Не спеша, выдерживая паузы. Ремень свистел в воздухе и смачно хлопал по коже, оставляя на ней длинные, красные, быстро темнеющие полосы. Юрий избегал уже разорванного, окровавленного места, работая по спине, плечам, задней поверхности бёдер. Каждый удар был рассчитан, чтобы причинить максимум поверхностной боли, не задевая глубокие ткани. Это было мастерское, изощрённое издевательство. Артём перестал кричать. Он лежал, стиснув зубы, слёзы текли по его лицу ручьями, но звука не было. Его сознание снова начало отстраняться, наблюдать за происходящим словно со стороны. Он видел, как поднимается и опускается рука с ремнём. Видел, как на его коже расцветают жестокие цветы кровоподтёков. И в этом отстранённом состоянии он заметил кое-что. Юрий дышал чуть глубже. Между ударами он делал микроскопическую паузу, как бы оценивая результат. И его взгляд... в его взгляде была не просто концентрация. Было что-то ещё. Тонкое, едва уловимое удовольствие от собственной абсолютной власти, от этого ритуализированного насилия. Не животное, как у Сергея, а интеллектуальное. Но от этого не менее отвратительное. — Достаточно, — наконец сказал Юрий, после того как спина и бёдра Артёма превратились в сплошной багровый ковёр. Он отдышался, повесил ремень на место. — Сегодняшний протокол завершён. Данные обширны. Реакция на множественные источники агрессии... многообещающа. Он подошёл, взял бутылку с водой и контейнер с едой. Но накормил Артёма не сразу. Сначала он принёс ту же тёплую воду и грубую губку. И начал обмывать его окровавленную спину. Движения были такими же методичными, как и удары. Без нежности, но и без новой жестокости. Просто гигиена. — Завтра, — сказал Юрий, пока вода с розовой пеной стекала в таз, — будет день шестой. Предпоследний. Мы будем работать с твоим новым состоянием. С этой... пустотой, в которую ты пытаешься спрятаться. Ты не сможешь спрятаться, Артём. Я найду тебя и там. Он покормил его, дал воды, снова защёлкнул наручники. Перед уходом, уже в дверях, он обернулся. — Сергей больше не придёт. Его функция выполнена. Теперь ты мой. Только мой. До самого конца. Свет погас. Артём остался один в темноте, насквозь пропитанный болью и унижением. Но в этот раз в нём не было полного отчаяния. Было что-то другое. Наблюдение за тонкой, едва заметной слабостью Юрия — тем микроскопическим удовольствием, — дало ему странную, извращённую надежду. Этот человек не был машиной. В нём что-то было. Какая-то трещина. И если есть трещина... её можно расколоть. Он лежал и думал. О Сергее. О том, что у Юрия есть сообщник. Это меняло всё. Но это же давало и возможности. Раздор? Неверность? Он не знал. Но это была информация. Ценная информация. И он, Артём, хрупкий, избитый, изнасилованный, начинал собирать пазл. Пазл своего спасения. Или своей мести. Разницы уже почти не было.