Часть 2

Погода была на удивление теплой в то время года — идеальный день для чаепития на свежем воздухе. Время течет, но королевская семья продолжает встречаться за чашечкой теплого чая. Изначально это была инициатива Людовика, но затем она превратилась в обыкновенную привычку. 
Мадам Елизавета Французская, самая младшая в семье, приходила первая и помогла слуге с приготовлениями. Станслисас-Ксавье, граф Прованский, вместе со своей женой Марией Жозефиной Савойской подходили вторыми и приносили с собой чайный сервиз из личной коллекции. Затем и Карл-Филипп, граф Д'Артуа, появлялся на чай. Королевская чета, как обычно, присоединялись ко всем последними. Только сегодня королева, Мария-Антуанетта, принеся с собой бриоши, пришла без короля. —Мой муж просил передать, что присоединится к нам позже. — Сообщила Мария.  —Значит, мы можем начать без него, — хмыкнул Карл, прежде чем схватить один бриошь из подноса на столе.  На такую наглость от младшего Ксавье не мог не улыбнуться, а Лиза вздохнула и отдернула старшего брата.  —Ты бы мог подождать, пока все сядут, — бурчит девушка. —Если я буду ждать, то мне ничего не достанется, — парировал он, делая при этом невинное лицо. Королева, смотря на такую забавную картину, захихикала. Елизавета, закончив наконец-то сервировку стола, села на свое место. —Мария, он задержится надолго? — осторожно спросила она, глядя на женщину. —Не думаю, — пожала плечами Антуанетта. — Он говорил, что у него много нерешенных дел, но пообещал, что постарается присоединиться к нам.  Хотя фраза прозвучала довольно обыденно, в голосе Марии можно было уловить беспокойство или усталость, но никто этого не заметил.  —Тогда давайте начнем! — Громко предложил Ксавье, усаживаясь за стол. — Наш чай не должен страдать из-за его государственных забот.  Когда все оказались на своих местах, Лиза начала аккуратно разливать чай. В воздухе поднялся аромат жасмина и свежей выпечки. Разговор перешагивал от одной темы к другой — к погоде, к их частным садам, к хозяйству Малого Трианона, к смешной выходке одного из королевских охотничьих собак. Царила безмятежная атмосфера, которая помогала забыть о трудностях, приближавшихся к королевству. Об этом только напоминало пустое место у стола, накрытое так же тщательно, как и остальные.  *** Созыв нотаблей должен был стать началом больших реформ. Все шло довольно гладко. Заседание, состоявшее из родовитой знати, монарх открыл лично; в своей недолгой речи он изложил предстоящие задачи. Далее настала очередь Калонна, нынешнего министра финансов.
—Только в упразднении злоупотреблений заключается единственный путь к нашему спасению. Злоупотребления, которые необходимо сегодня уничтожить ради общественного спасения, суть самые значительные, самые охраняемые... Не успел он затронуть предложения к реформам, как в зале поднялся шум. Большинство возгласов были направлены против Калонна с требованием представить полный финансовый отчет о его деятельности.
— Речь сейчас идет о форме налогообложения. — Пытался защищаться министр. Однако его уже никто не слушал. Король заступился за Калонна. — Вам придется идти на жертвы, ведь этого требует справедливость, и это необходимо. Неужели надо вновь все бремя налогов облагать на народ? Это лишь усилило возмущение в среде нотаблей. Они упорно придерживались средневековой максиме о том, что дворянин служит королю только мечом. В конечном счете они добились отставки Калонна, а через несколько месяцев собрание прекратило свою деятельность. *** Солнце мягко освещает мою голову. Тишину между мной и моим слушателем прерывало шуршание листьев и слабый свист ветра. Я тихонько вдыхаю теплый воздух. —В тот день без вас мне было очень тяжело. Я всегда знал, что должен был поступить иначе. Но как тяжело делать то, что считаешь нужным, когда все вокруг убеждают тебя в обратном! Я не пытаюсь себя оправдать, правда. Просто, — я тяжело вздыхаю, — я чувствую, что мои силы покидают меня, а земля скоро уйдет из-под моих ног, и я не знаю, за кого и за что я могу ухватиться. С каждым днем, идя по коридорам Версаля, я все сильнее ощущаю на себе чужие взгляды, наполненные презрением. И после того как Софи не стало...— стоило мне только упомянуть имя покойной дочери, меня захлестнула волна чувств. Мое горло сковали шипы, а в сердце пророс очередной волчец, придавая сил моей невыносимой боли. Софи, моя горячо любимая Софи! Ты ведь не прожила года! —Мне страшно признавать, что теперь я теряю веру. После всего я не могу больше молить Бога о милости и защите. Однако я должен нести бремя до конца, — мой взгляд был переполнен благодарностью к моему слушателю.
— Вы всегда могли меня выслушать. Жаль, что вы никак не сможете ответить.
Я покинул могилу графа де Верженна, который был талантливым министром и моим другом. *** — Долг стал неподъёмным, Ваше Величество. Ваша механическая революция изменило королевство до неузнаваемости.
Мне пришлось вернуть Неккера на пост министра финансов, но не по своей воле. Почти из каждого угла я только и слышал мольбы о возвращении этого заносчивого женевца. Он мне не нравился. Его характер, его напыщенность, его самоуверенные выходки в прошлом — все это меня раздражает. Хотя Жак утратил былую энергию, но это не перекрыло его давние поступки.
— Долг, месье Неккер... Тот самый долг, который вы и ваши друзья-банкиры любезно помогли накопить в своих же интересах и из-за которого мы вынуждены поднимать налоги. Вынесут ли мои подданные новую повинность?
Я медленно подхожу к окну: улицы Версаля были наполнены депутатами, которые так надеются самолично совершить подвиг, игнорируя, как реальность способна быть к ним сурова.
— Да, Ваше Величество, если правильно ее распределить. Представители дворянства, духовенства и третьего сословия должны прийти к соглашению. Именно для этого мы и созвали Генеральные штаты, — уверял женевец.
Я лишь делаю тяжелый вздох. Его речь была очень схожа с Калонном перед созывом. Невыносимо.
— Ваши Генеральные штаты... Ничего хорошего из этого не выйдет. Вы лишь пробудили дух восстания.
Я бросаю на министра свой гневный взгляд и восклицаю с раздражением:
— Я только и слышу, что об этих наказах, будь они неладны. Они нарушают мой покой! Улицы Версаля заполонили шумные фанатики со своими кощунственными речами.
Я подхожу к Неккеру и смотрю в его обеспокоенные глаза.
— Признайтесь, месье министр, это вы настроили против меня армию голодранцев?
— Ваше Величество, я всегда был вашим самым преданным слугой! — напугано ответил Неккер.
Жак, я же знаю, что это ложь. Вы всегда недолюбливали меня, а из-за нынешнего положения дел вы теперь точно ненавидите меня и можете оказаться среди мятежников. Однако сейчас у меня достаточно сил, чтобы дать вам отпор.
— Осторожнее, Неккер. Будьте осторожнее.  — Я отворачиваюсь от женевца и подхожу к своему столу, давая понять, что я больше не желаю слушать его. — У меня есть сюрприз для каждого, кто осмелится посягнуть на мой трон. Неккер делает короткий поклон и наконец-то уходит из моего кабинета. Через несколько секунд я услышал стук в дверь, когда подошел ко своему столу. Это не может быть Жак. —Войдите. Дверь слегка приоткрывается, и из-за нее выходит мадам Елизавета, моя сестра. Она делает реверанс. Лиза знает, что я редко бываю свободен — значит, она пришла по серьезной причине. —Ваше Величество, — робко говорит девушка.  —Мадам, — Я улыбаюсь и киваю. —Что вас привело ко мне? —Я беспокоюсь о вашем состоянии, — она пытается держать голос спокойным, но я вижу, как дрожат её пальцы, спрятанные в складках платья. Я инстинктивно отвожу взгляд к окну возле моего стола.   —Со мной все хорошо. — я стараюсь говорить легко, но слова звучат пусто. Я слышу, как она делает осторожный шаг вперед.   —Не лгите мне, прошу, — ее голос полон тревоги.   Елизавета хорошо меня знает, и несмотря на нашу большую разницу в возрасте мы были близки. Она даже отказалась от замужества, чтобы остаться во Франции рядом со мной. Я не был против ее решения, ведь я желал ей только счастья. Однако порой я позволяю себе жалеть об этом, поскольку ей бы тогда не пришлось видеть, как двор Версаля утопает в интригах, как ее брат пытается удержать страну от падения, и как он страдает от этого.   —Все в порядке, — повторяю, стараясь сохранять уверенность.   —Пожалуйста, скажите мне правду. — Еще один шаг. Ее голос стал мягче. — Вы не должны притворяться передо мной. Я вздыхаю, чувствуя, как внутри все сжимается. У меня нет храбрости, чтобы повернуться к ней и посмотреть в ее нежные глаза, потому что знаю, что тогда я напрочь откажусь от своих планов.  —Я знаю, как вам сейчас тяжело, ведь на вас ваше бремя выпало столько обязанностей и ваш сын...,— мои плечи дергаются, и она замолкает на секунду.   —Простите..., — ее голос дрожит.   Она наконец-то решается подойти ко мне, и я ощущаю легкий запах ее духов. Лиза осторожно касается моей ладони. Я хочу отдёрнуть руку, но не могу: тело не слушается. Её тонкие пальцы аккуратно обхватывают мои. Я опускаю взгляд на наши руки — ее ладонь выглядит изящной и маленькой по сравнению с моей. Мы стоим в полной тишине, в которой я могу расслышать ее дыхание.    —Лиза, — почти шепча я произношу, — ты должна уехать. Я чувствую, как ее пальцы вздрагивают, но она не отстраняется. —Почему? — В ее голосе звучит тревога. Мой взгляд до сих пор направлен только вниз. Слова застревают у меня в горле, но я должен сказать ей это.  —Я не хочу, чтобы ты была втянута в последующие события. Ты этого не заслуживаешь, — голос предательски дрожит.  —Вы говорите так, будто все уже решено.  Я ощущаю на себе взгляд ее чистых, но напуганных глаз. Лиза сильнее сжимает мою руку, словно ребенок который боится потеряться. —Вы не можете просить меня уйти, когда вы нуждаетесь в поддержке. Я... —Это не просьба. — Резко перебиваю ее. — Это приказ. Я высвобождаю свою руку и делает шаг в сторону, отворачиваясь от нее, дабы дать ей понять серьезность моих слов. Между нами повисает напряженная тишина.  —Приказ..., — она шепотом повторяет это слово. — Вы действительно хотите, чтобы я уехала? — Ее голос дрожит, но не от обиды. —Да, — ответ дается тяжело. — Это единственный способ уберечь тебя.  Я слышу, как она осторожно делает шаг ко мне, как подол ее платья мягко касается пола.  —Тогда — в ее голосе звучит мольба, — посмотрите на меня и скажите мне.  Внутри меня все болезненно сжалось. Я чувствую, как шипы боли прорезают мою глотку, не давая мне дышать. Лиза, ты слишком чиста для такой ужасной правды. Если я расскажу, что собираюсь сделать, то ты точно останешься. И если я посмотрю в твои глаза, то сдамся.  Лиза, пожалуйста, прекрати. Прекрати волноваться обо мне ради своего же блага.  Иначе ты погубишь себя, пытаясь спасти своего старшего брата. —Я просто хочу защитить тебя. Этого достаточно, — слова слетают с моих губ. —От чего? — спрашивает она так тихо, будто боится спугнуть ответ. Я сглатываю, зажмурив глаза.  —От того, что будет дальше, от того, что может случиться. — Мне тяжело дышать. — Есть вещи, о которых я не могу говорить. И я не хочу, чтобы ты оказалась рядом, когда они станут реальностью. —Луи, но я твоя сестра..... —Лиза, — я говорю ее имя так, будто прошу прощения, — не заставляй меня повторять приказ.  Пауза. Жгучая. Невыносимая. Я слышу ее дыхание — сбивчивое, неровное, словно она сейчас расплачется. Я сжимаю ладони так, что слышу хруст суставов.  —Хорошо, — дрожащим голос шепчет Елизавета. Она молчит, ожидая, что я поменяю свое решение. Однако я этого не делаю.  Мне кажется, что она делает реверанс, ибо я слышу мягкое шуршание платья. Елизавета направляется к двери и задерживается у нее. Несколько секунд тишины — она колеблется, будто хочет что-то спросить, или сказать, или броситься обратно, но вместе всего этого просто вздыхает. —Я надеюсь, вы знаете, что делаете, — произносит тихо, а затем уходит. Дверь закрывается почти бесшумно. Я наконец-то открываю глаза и вижу перед собой пустой кабинет.  *** Тело человека не бессмертно, но душа — да. Тогда ее нужно лишь поместить в неуязвимую оболочку, дабы она могла жить вечно. До некоторых пор меня одолевали сомнения насчет этой теории. Тем не менее они постепенно отступили, когда граф лично продемонстрировал мне плоды своих научных трудов. В глубине души я знал, что это неправильно, это против закона жизни и смерти, но я не мог отказаться, когда мой сын медленно умирал от той болезни, что забрала моего старшего брата. Я осторожно кладу еще маленькое тело в саркофаг, созданный по моему приказу. Смотрю на своего сына, который находится без сознания, затем на графа Калиостро. Он был менее взволнован, чем я. — Все точно получится? — Будьте уверены. В комнату тихо вернулся Вокансон. Доктор Лемонье с немым вопросом взглянул на робота Эжена, но тот ответить не смог: они вдвоем не знали, что произойдет сейчас, а если бы я рассказал, то точно отказались принимать в этом участие. — Пора, — уверено сказал Калиостро, подходя к механическому телу. Он надавливает на туловище автоматона, и оттуда открывается небольшое отверстие. Граф достал из кармана багрового сюртука маленький, тускло светившийся камень. Несколько секунд Калиостро крутил его перед глазами, что-то шепча себе под нос. После этого граф поместил камень в автоматон. Вдруг между саркофагом и машиной возникла синяя нить энергии, медленно поглотившая всю комнату. А Затем вспышка. Я, граф, доктор, Вокансон на мгновение оказываемся ослепленными. Когда же сияние исчезло, я с надеждой посмотрел на автоматона. Сначала  услышал скрип шестеренок, потом бряцание пружин. Это было чудо. — Взгляните, он шевелится! — С ужасом воскликнул Эжен де Вокансон. Я подбегаю к автоматону. Да, он двигается! Все получилось! — Мой сын, дофин, мой мальчик! Хвала господу, — на эмоциях я поднимаю свои руки в небо, а после бросаю взгляд, полный радостью, на графа, — у нас получилось! Калиостро лишь коротко мне улыбнулся. Эжен и Лемонье попятились назад, не веря своим глазам.  Внезапно я услышал вопль, от которого кровь застыла в моих жилах. Машина застонала, закричала от боли, как зверь, попавший в капкан. Калиостро встает между мной и автоматоном. — Черт! Отойдите, Ваше Величество! — Кричит граф— Луи-Жозеф, слушай мой голос... Вдруг машина с воплем отбрасывает графа в сторону, и тот падает на пол. — Боже, месье! Я подбежал к Калиостро. Его глаз был поврежден, однако весь удар приняло на себя веко. Автоматон в агонии метался по комнате. — Ваше величество, нужно отступать! — Воскликнул граф. Вокансон, не в силах больше смотреть на происходящий кошмар, в панике сбежал. Лемонье же продолжал стоять на вместе. Он не в силах сделать и шагу из-за накрывшего его ужаса. И как на грех дверь, за которой были королева и мадам де Полиньяк, приоткрылась. Я тут же кинулся к ней, дабы поскорее закрыть, но Мария уже собиралась ворваться в комнату. Из ее глаз лились слезы. — Прошу, дай мне увидеть его! — Нет, мадам. Все кончено, — я захлопываю дверь. — Вы должны вернуться в Версаль! Автоматон бушевал и был готов вырваться из тесного помещения. Вдруг в комнату вбегают металлические солдаты, и позади них стоял Вокансон. В конечном счете нам удалось усмирить автоматона и взять его под замок. *** — Что я наделал?
 Вопрос, который преследует меня с той роковой ночи. Я надеялся, что смогу спасти сына, дать ему новую жизнь, но вместо этого обрек на страдания. Сын мой, мальчик мой, я не имею права просить у тебя прощения за то, что я сделал с тобой. И плевать на то, что я сделал это из-за благих побуждений. Я пошел против закона жизни, и Господь отверг меня за это, сослав на меня мучительное наказание. И так тяжело нести эту ношу, а поведать об этой трагедии я не могу никому. Кроме...
Я хватаю перо и бумагу.  "Аббату Эджворту де Фирмону. Святой отец!
Вам, кому я исповедовался. Вам, кто всегда слушал и понимал меня. Вам, кто поддержал меня в тот ужасный день, когда сам Господь меня отверг..."
Я чувствую, как моя рука слабеет, а мою глотку снова сковывают шипы.
 «Я должен признаться, что совершил худшее преступление из всех. Я..."
Перед моими глазами проносятся воспоминания о том кошмарном дне. Они набрасываются на меня как стая голодных коршунов, желая разорвать меня. Дрожащей рукой я вывожу свое страшное признание: «...убил своего сына. Это я приказал дать ему смертельный яд.» На мгновение перед глазами все темнеет, а голова начинает кружиться. Свободной рукой я хватаюсь за край стола, пытаясь не упасть. В груди такая боль, будто меня прокололи насквозь. Слова рекой полились на бумагу: «Поверив, что с помощью черной магии я смогу сотворить чудо, в то, что дам ребенку, которого врачи считали обреченным, новое превосходное тело, я осквернил душу своего любимого сына. Теперь она заключена в богомерзкой металлической клетке. Я превратил своего сына в чудовище, получеловека-полумашину, стремящегося разрушить стены тюрьмы, в которой мы надеялись его сдержать. Все, чего хотело мое дитя — это смеяться и впитывать красоту мира, а я отдал его во власть ужаса, страха и безумия.
Аббат, я хочу только одного: верните мне веру. Это приказ Вашего короля. Мне не нужно небытие, о котором говорят философы. Мне нужна вечность, чтобы я мог провести ее, пытаясь искупить вину за страшное преступление, которое совершил. Святой отец, я хочу, чтобы моя душа была бессмертной и могла вечно гореть в аду. Людовик» Как только я покончил с письмом, раздался стук в дверь. Я приказываю человеку войти, но не отрываю взгляда от письма. 
— Сир, вам требуют в ассамблею. Вас вызывает делегация от третьего сословия во главе с месье Байи.
Сначала я ощутил шок, но постепенно его заменило кое-что другое. Это было пламя, которое быстро распространялось по всему телу. Я бросил перо и резко повернулся к лакею — он испугано отошел назад, прижавшись спиной к двери. Ярость накрывала меня с головы до пят. Мне казалось, что на моем лице выступил звериный оскал, а мои глаза сверкали злобой. Из меня вырывается крик, больше похожий на рев раненного животного:
 — Пошел вон!
 — Но...
 — ВОН, Я СКАЗАЛ! ВОН!
 Лакей в страхе тут же выскочил за дверь, раздав по всей комнате громкий хлопок. Стоило ему уйти, как яростный огонь начал терять свою силу, пока вовсе сошел на нет. В моем опустевшем сердце остался лишь горький комок обиды. Я в слух задал себе один вопрос:
 — Неужели среди них нет отцов? *** — Мадам, Генеральные штаты вот-вот разожгут восстание. Мне было жаль рассказывать столь ожидаемую, но огорчительную новость моей жене, Марие-Антуанетте, и ее фаворитке, графине де Полиньяк. Однако я должен был объяснить, почему им обязательно нужно покинуть замок. —Они плетут заговоры. Будоражат народ. Хуже того, заключают соглашения, — я с отвращением говорю последнее слово. Эти заговорщики возомнили себя всесильными, а причиной их недовольства заключалось в том, что я решил закрыть итак безнадёжный созыв, который бы точно не дал никаких результатов. —Часть представителей дворянства и духовенства приняли сторону третьего сословия. Что же до моей армии, — я тяжело вздыхаю, — в ней нет никого, кому я мог бы доверять. И я отдал новые распоряжения. Отныне швейцарская гвардия больше не отвечает за вашу безопасность. —Но кто же тогда, моя любовь? — спросила Мария. Я улыбаюсь и медленно подхожу двери, желая лично представить моей жене новый "подарок" для нее. —Взгляните сами, и вы убедитесь, что вы в надежных руках. Я неспеша открываю дверь. Сначала в комнату вошел граф де Калиостро, и сразу же за ним — новый стражник королевы, который вызвал у нее сильное впечатление. —Что...Что это значит? —Это разве не механическая танцовщица месье де Вокансона? — Насторожено спрашивает Полиньяк. Они обе встают со своих мест, их взгляды сосредоточены на автоматоне. Что ж, я ожидал, что они будут изумлены, но безопасность моей жены была для меня важнее, чем её мнение о новом телохранителе. —Внешность обманчива, дамы. Стараниями графа этот автоматон обзавелся новыми улучшениями. —Эгида, — Калиостро подходит к автоматону, — это Ее Величество королева. Теперь ты будешь служить ей. Позаботься, чтобы ей не причинили вреда и исполняй любые ее приказы. Эгида, выслушав речь графа, подходит к королеве и делает реверанс. —Мадам, я к вашим услугам. Шокированная Антуанетта отходит назад, а графиня на эмоциях восклицает: —Боже мой! Она разговаривает! —Но это невозможно! Это какое-то колдовство! — говорит Мария. Я ласково кладу свою ладонь на плечо моей жены, давая понять, что ей не стоит беспокоиться. —Дамы, не спешите с выводами. Это наука, которой мы всецело обязаны месье графу. Я с Калиостро покидаем покои. Завтра королева и графиня покинут дворец. Идя по коридору, я общался с графом по вопросам, которые волновали меня уже долгое время. —Как я понимаю, наша новая армия выполняет приказы беспрекословно. Граф лишь молча кивает. —Однако эту армию создал Вокансон, а я не хочу, чтобы он разболтал нашим врагам об её слабостях, несмотря на его клятву в Медоне. —Значит, вы хотите, чтобы я убедился в том, что он будет хранить молчание? —Именно, месье граф. Не подведите меня. В конце коридора я замечаю своего младшего брата — Станисласа-Ксавье. Он стоял, прислонившись спиной к колонне. Видимо, поджидал меня. Когда мы встречаемся взглядами, Ксавье немедля идет ко мне навстречу. Калиостро сделал поклон, как только мой брат приблизился к нам. —Граф Прованский, — говорит Алессандро. Ксавье отвечает лишь коротким кивком и сразу же обращается ко мне. —Нам надо поговорить, — в его голосе звучит строгость.  Я жестом руки даю понять Калиостро, что его присутствие мне больше не понадобится. Кивнув, он оставляет меня с братом наедине. Мы одновременно провожает графа взглядом. —Что вас беспокоит, месье? — Я слегка наклоняю голову, смотря прямо на брата. Его лицо выражало стойкую серьезность.  —Почему ты отсылаешь всех дворян с Версаля?  Я глубоко вздыхаю. Конечно, он хотел поговорить со мной только из-за этого. —Это ради их же безопасности, но в первую очередь ради твоей и Карла.  —Не пудри мне голову! Я не такой наивный как Лиза. Я знаю, что это не так. — Он сжал кулаки. — Твоя "армия" достаточно сильна, чтобы не дать ни одному человеку проникнуть во дворец.  — Его голос почти срывается.  Я потираю переносицу. Мой младший брат всегда был таким заносчивым. В принципе, он разделял это качество с Филиппом. Как хорошо, что Ксавье решил прийти один, ибо вдвоем они бы точно свели меня с ума. Хотя они делают это на протяжении практически всей нашей жизни.  —Я поддержал твое решение закрыть Генеральные штаты, но ты отгоняешь потенциальных союзников. — Он продолжает свою тираду. — Неужели ты так доверяешь этому шарлатану?  Я слегка прикрываю глаза. Ксавье либо шутит, либо действительно так считает. Двор всегда оставался против моих реформ. Они до конца цеплялись за свои привилегии, и на них была часть вины за ситуацию, в которой мы все оказались. Однако я правда хотел уберечь своих младших братьев: какие проблемы они мне не доставляли, но Ксавье и Карл не заслуживают смерти.  —Да. Он следует моим указаниям, и этого достаточно.  —Значит, ты просто избавляешься от тех, кто тебе неугоден. — Прованс цыкает. — Нет, ты просто боишься. Боишься, что кто-то станет между тобой и троном. 

 Я чувствую, как мой глаз дергается. Не ему стоит говорить об этом. Он спонсировал и даже издавал памфлеты, насмехающийся надо мной. Я знал об этом, но закрывал глаза на это, как и на любые его проделки. Однако на этот раз я поступлю иначе.  
Я выпрямляюсь, невольно напрягая плечи. Мой голос звучит твердо.  
—Ты понятия не имеешь, чего я боюсь, Ксавье, и не прикидывайся, что действительно волнуешься о моем троне.  Я замечаю, как взгляд Прованса меняется, как он медленно разжимает кулаки, будто застуканный мальчишка. 

 —Те карикатуры, которые мне так часто подкидывали…. — я делаю небольшой шаг, — были твоих рук дело. 
 Он моргает, словно мои слова ударили его по щеке. Затем резко дергает головой. —Ты не докажешь, что это был я. — В его голосе слышна едкость, которой Станислас пытался прикрыть свой испуг.  —Мне и не нужно ничего доказывать, — мой взгляд холоден, а голос спокоен. — Достаточно того, что ты знаешь: я знаю. Его губы дрожат. Я слышу, как его дыхание учащается. —А Карл? Тогда ты должен знать, что он тоже принимал в этом участие! —Я это тоже знаю. — В моем голосе звучит толика разочарования.  Глаза брата расширяются, но Ксавье продолжает искать причину для оправдания. —Мы просто хотели, чтобы ты обратил внимание на свои ошибки… Я не могу не сдержать смешок. —Через издевательства? Через колкости?  Через пасквили, гуляющие по всему Парижу? — Я качаю головой. Ксавье отводит взгляд, словно стены  внезапно стали куда интереснее.
—Это были… всего лишь памфлеты. Политическая сатира. Все этим занимаются. —Все? — Я чуть приподнимаю бровь. — Однако не все делают это против своего собственного старшего брата. Я делаю еще один шаг вперед, смотря прямо на Ксавье. Пора поставить точку в этом вопросе. —Вы просто хотели занять мое место, и ради короны были готовы выставить меня посмешищем перед всей страной.— Мой тон спокоен, но каждое слово падает словно камень. 

Тяжелая тишина опускается между нами. Я вижу, как его пальцы нервно дернулись, а плечи поникли. Он не решается посмотреть мне в глаза. На миг Ксавье кажется младше, чем когда-либо — не дерзким принцем, не интриганом, а тем мальчиком, с которым мы не могли поделиться игрушками.  —Я твой брат, я…— почти шепотом говорит Ксавье. —А я твой король, и ты не будешь идти против моего слова. — Я поднимаю ладонь и перебиваю его.  Он возвращает свой взгляд на меня, пытаясь найти на моем лице хоть искру сочувствия. Напрасно. Ксавье бледнеет и отступает на шаг, будто пол под ним на мгновение провалился. Я говорю, прежде чем он запротестует. —Покинь Версаль, и я сочту твои выходки…юношеской глупостью. 

Моя фраза висит в воздухе, как приговор.  —Сообщи Карлу, чтобы он тоже начал собираться. —Карл… он не примет этого так просто. —Он примет то, что должен, — произношу тихо. — Так же как и ты. Ксавье делает тяжелый вдох. Я готов к тому, что братец продолжит сопротивляться, но вместо этого он сдержанно кланяется, почти механически. —Как прикажете…Ваше Величество, — говорит сквозь зубы, в этой фразе больше едкости чем покорности. 

Мой брат отворачивается и уходит. Его шаги гулко отдаются под сводами коридора. Когда его силуэт исчезает за поворотом, пространство вокруг будто пустеет. Я провожу ладонью по лицу, чувствуя, как тяжесть решения оседает где-то под рёбрами. *** Бастилия пылает. Под ее стенами словно муравьи бегают вооруженные революционеры. Они были готовы ворваться в крепость в сию же минуту, если бы металлическая армия не преграждала им путь. Король и граф наблюдали за происходящем из высокой каменной башни. В голубых глазах Людовика отражается красный огонь. Его лицо выражало ни страха, ни гнева. Даже взгляд, когда-то источавший внутреннюю доброту, был пуст. Он без эмоционально произносит слово, которое перечеркнет всю историю. 
—Огонь.