Небесная связь

Вермиллион перепрыгнул с одной крыши на другую. Он взмыл в воздух так высоко, что уже не думал, что когда-нибудь спустится. Приземлившись, он лишь оттолкнулся от земли и снова оказался в тёмном ночном небе. В первые дни своего пребывания в роли линчевателя он часто так делал. Он притворялся, что летит, даже на ту единственную секунду, что был в воздухе. Это было его любимое занятие. Ему нравилось быть выше самых высоких зданий в большинстве районов. Ему нравилось чувствовать, что весь мир находится далеко внизу, а все его проблемы, не более чем крошечные огоньки, разбросанные по городу, который служил ему ступенькой на пути к небесам. Всё это было в прошлом. Как бы высоко он ни забрался сейчас, он не мог найти тот проблеск счастья, который когда-то был его наркотиком. Всё, чего он хотел, это как можно скорее вернуться домой в Логстедшир. Он не хотел находиться ни в Истоках, ни в других районах. Он не хотел находиться ни с Немезидой, ни рядом с Блейдом. Он не мог смириться с тем, что Немезида его подставила. Он не знал, почему вообще появился Блейд. Он не хотел вспоминать, что он сделал с людьми, которые были ему небезразличны и которые теперь были небезразличны ему. Эти мысли в сочетании с тем фактом, что он убегал от Блейда и Немезиды, лишали его удовольствия от прыжков по воздуху. Когда Вермиллион пролетает над зданием по периметру Л’Манбурга, он замечает, что там кто-то стоит. Вермиллион собирался проигнорировать его. В ту ночь ему не нужно было ни с кем разбираться. Приземлившись на здание и собираясь оттолкнуться, чтобы приземлиться на следующее, он замер на месте. Теперь, когда он не был маленьким муравьём в поле зрения Вермиллиона, он мог разглядеть, кто это. Молодой человек в чёрном пальто с фиолетовой маской, скрывающей его гетерохромию. Вермиллион наблюдал за тем, как фигура смотрит на него. Вермиллион хмуро посмотрел на небо. Он уставился на звёзды, усеивавшие ночное небо, и встретился взглядом с самой яркой из них. — Пошёл ты. — Вермиллион! Вот ты где! — сказал человек. Вермиллион опустил взгляд. Этим человеком был Эндер. Он был героем Антарктического округа. Хотя технически он был гибридом, жители округа обожали его, потому что он был могущественным героем со способностью к телепортации, который присоединился к Синдикату. В Антарктическом округе было не так много героев, но им и не нужно было много героев, когда у них был Синдикат, Блейд, Немезида, Эндер и Отец-Ворон объединили свои силы, чтобы защитить самый снежный и самый большой район во всём Эссемпии. Это было одно из немногих мест, где гибридов принимали радушно. Поскольку Антарктический район находился рядом с горами, у него было исключительное право на добычу полезных ископаемых. Это позволило району стать процветающим. Он был одним из самых богатых по той простой причине, что район обладал монополией на многие металлы и драгоценные камни. Пока существовал Синдикат, руководящие органы Антарктического округа не обманывали людей, выманивая у них деньги. — Чего ты хочешь, чёрт возьми? — рявкнул Вермиллион. Он был не в настроении разбираться с этим. Он не хотел ни с кем общаться, тем более с членом Синдиката. Вермиллион был бы счастлив, если бы до конца ночи не столкнулся с Отцом-Вороном. Вермиллион надеялся, что ему повезёт. Он знал, что сломается, если Отец-Ворон одарит его той тёплой, отеческой улыбкой, которой он одаривал Вермиллиона каждый раз, когда их пути пересекались. — Меня послал Камикадзе. У него были другие дела на сегодня, но он хотел убедиться, что ты получишь то, о чём просил, — объяснил Эндер. Эндер достал из кармана маленький зелёный шарик. Эндер раздавил шарик в кулаке, затянутом в перчатку. В руках Эндера появились стопка бумаг и шприц. Он осторожно шагнул к Вермиллион. Когда линчеватель не стал сразу кричать на него, Эндер продолжил идти вперёд, пока они не оказались лицом к лицу. Вермиллион взял бумаги и шприц. Он не отступил ни на шаг. Он не хотел, чтобы Эндер подумал, будто Вермиллион его боится. — Камикадзе работает быстро, — пробормотал Вермиллион скорее себе, чем Эндеру. Он отдал шприц Камикадзе чуть больше недели назад. Должно быть, за эту неделю Камикадзе провёл множество исследований и экспериментов, раз смог составить такой объёмный отчёт. Вермиллион всегда восхищался трудолюбием Камикадзе, но это был совершенно иной уровень вовлечённости. Вермиллион задумался, не в нём ли причина. Камикадзе, должно быть, приложил столько усилий, потому что об этом его попросил Вермиллион, человек, которого он считал мёртвым. Более того, Вермиллион редко о чём-то просил, даже до того, как инсценировал свою смерть. Или, может быть, Камикадзе видел, как Вермиллион переживал из-за того, что этот наркотик сделает с Логстедширом, и, может быть, он разгадал ложь Вермиллиона о том, что ему больше нет дела до округа. — Да, — согласился Эндер с лёгкой улыбкой. Вермиллион смотрит на эту улыбку. Она такая же, как и два года назад. Несмотря на то, что за это время многое изменилось, Вермиллион рад видеть, что не всё стало неузнаваемым. Вермиллион поднял шприц над бумагами. Он развернул бумаги. Похоже, Камикадзе провёл множество тестов с этим химическим веществом, чтобы убедиться, что он знает, что это за вещество, откуда оно взялось и на что способно. Вермиллион был рад, что Камикадзе подошёл к делу основательно. Вермиллион просмотрел первые несколько страниц и на удивление хорошо запомнил информацию. Читать было немного сложно, учитывая, что у Камикадзе был очень плохой почерк, но Вермиллион по опыту знал, как читать почерк Камикадзе. Он мог расшифровать каждое каракульное и неровное написание. Если верить отчёту Камикадзе, вещество в шприце было наркотиком, воздействующим на определённые участки мозга. У обычного человека оно вызывало лёгкую тошноту в среднем в течение 27 минут. Однако у гибрида наркотик стимулировал определённые участки мозга, отвечающие за инстинкты гибрида. У враждебно настроенных гибридов мафии они становились возбуждёнными, а их силы временно усиливались. Что касается послушных гибридов мобов, то они теряли способность мыслить рационально и возвращались в примитивное состояние без памяти и способности рассуждать. Этот препарат был призван пробудить в гибридах самые худшие качества. — Я знаю, что здесь замешана какая-то грязная игра, — воскликнул Вермиллион с недоверием и гневом в голосе. Эндер в замешательстве склонил голову набок. Недолго думая, Вермиллион начал объяснять ситуацию... Для Вермиллиона это было слишком похоже на старые времена. — Кто-то или целая грёбаная группа пытается доказать, что гибриды это бесчеловечные звери, которые в конце концов обратятся к насилию. Даже если подобные тесты докажут, что гибриды подвергаются химическому воздействию, эти чёртовы ублюдки из других округов уже будут устраивать бунты и требовать введения военного положения в Логстедшире. Они могут даже заявить, что гибридов нужно вышвырнуть за стены. Вермиллион развернулся и ударил ногой по крыше. Боль помогла ему сосредоточиться на происходящем, а не погрузиться в собственный гнев. Он не мог позволить ярости поглотить себя. Ему нужно было выяснить, кто производит и распространяет наркотик. Ему нужно было сделать так, чтобы новости о гибридах, сошедших с ума, не дошли до других округов. Ему нужно было решить эту проблему, не выходя за пределы Логстедшира. Он не мог допустить, чтобы гибриды страдали из-за этого. Большинство гибридов просто пытались честно зарабатывать на жизнь. Им не нужна была какая-то группа, которая дала бы им всем ужасное прозвище. Им не нужен был какой-то наркотик, лишающий их свободы воли. Вермиллион ещё раз пнул крышу. — Почему эти дерьмовые люди не могут оставить гибридов в покое? Я не могу больше этим заниматься, чёрт возьми! — Почему нет? — спрашивает Эндер. Вермиллион оборачивается и видит, что герой никуда не уходил. Он стоит там и смотрит на Вермиллиона так, будто они ведут настоящий разговор. Они не делали этого уже много лет. Вермиллион честно забыл, что Эндер здесь, поэтому ему было странно видеть такое понимающее выражение на лице бывшего друга. — Я на пенсии, придурок. Я просто хочу отдохнуть где-нибудь на пляже. А вместо этого мне приходится разгребать бардак в Логстедшире, — сказал Вермиллион. Эндер не выглядел убеждённым, и Вермиллион списал это на нежность в собственном голосе. Он слишком сильно любил Логстедшир, чтобы сказать, что ничего не сделает для своего родного округа. Он хотел лучшего для своего округа. Он бы сделал всё, чтобы подарить им счастье, которого они заслуживают, если бы у него была такая возможность. Возможно, Вермиллион и покинул Логстедшир, но Томми Иннит никогда его не покидал, даже когда мог. Вермиллиону не нравилось, что это подразумевало. — Все говорят, что ты врёшь о своём уходе на пенсию, как и о том, что ты инсценировал свою смерть, — сказал Эндер без тени беспокойства. Его голос звучал не слишком эмоционально для человека, который рассказывает, что его бывший друг инсценировал свою смерть. Вермиллион в третий раз пнул крышу. Ему не нравилась боль, которая начинала пульсировать в ноге, но она помогала ему сохранять рассудок, в то время как всё остальное доводило его до предела. Он резко повернулся к Эндеру и схватил героя за плечи, притянув его к себе, чтобы Эндер мог как следует рассмотреть гнев в глазах Вермиллиона. — Скажи мне, какого хрена мне никто не верит?! Я могу уйти на покой, если захочу. Мне не нужно ничьё чёртово разрешение. Мне не нужно рассказывать вам, ублюдкам, что я делаю или что делал, потому что это не ваше чёртово дело. Это никого не касается, кроме меня. Вбей себе в свою тупую башку, что я без раздумий бросил жителей Логстедшира! Эндер моргнул, когда на него закричали. Он не произнес ни единого слова. Он вздрогнул, когда начались крики. Его руки нервно подергивались от беспокойства и неловкости. Он не отступил ни на шаг. Он не перебивал. Он просто ждал, пока Вермиллион закончит. На мгновение между ними повисла тишина, пока Вермиллион переводил дыхание. Когда Вермиллион казался настолько спокойным, насколько собирался, черты лица Эндера смягчились. Тихим голосом он сказал Вермиллиону: — Они тебе не верят, потому что ты лжешь. Вермиллион отшатывается и отталкивает Эндера. Вермиллион делает глубокий вдох, чтобы успокоиться. Его первой реакцией было закричать и расплакаться, как маленький ребёнок, закатывающий истерику, но он сдерживает эту детскую часть себя. Он не хочет, чтобы Эндер видел его таким. Он не хочет, чтобы кто-то видел, как он теряет контроль над своими эмоциями. Он и раньше злился, но ничто не могло сравниться с ощущением полной беспомощности в этой ситуации. Вермиллион мог бы миллион раз повторить, что он на пенсии. Никто бы ему не поверил. Он ненавидел себя за то, что не мог заставить их поверить ему хотя бы раз. — С чего ты так чертовски уверен, а? — Я знаю твои привычки. Я знаю, что ты делаешь, когда лжёшь. Я понял это с того момента, как мы начали тренироваться вместе, — сказал Эндер, поднимая руку, чтобы разгладить морщинку, появившуюся на лице Вермиллиона. Линчиватель поднял голову, пытаясь разглядеть отметину на своём лице. Он не знал, что такое происходит, когда он лжёт. Он никогда не смотрел в зеркало, когда лгал. Всякий раз, когда он лгал самому себе, он старался ни на кого не смотреть, потому что знал, что его ложь раскроется, если кто-то посмотрит на него определённым образом. — Прошло два грёбаных года с тех пор, как я исчез. Я мог измениться. У меня могли появиться новые причуды. Знаешь что? Я чертовски прав. Прошло два года. Разве этого времени недостаточно, чтобы я решил, что мне нравится моя свобода? Я хорошо сплю по ночам. У меня стабильная работа, которую я не хочу потерять. Я совершенно доволен, и никто меня не побеспокоит, — сказал Вермиллион. Он хотел бы, чтобы его голос не звучал так устало и надломленно. Судя по его голосу, он был на грани срыва. Его лицо оставалось невозмутимым, но, похоже, голос его выдал. — Я знаю тебя больше двух лет. Что я точно знаю о тебе, Вермиллион, так это то, что ты никогда не сдаёшься. Ни перед людьми, ни перед собой, и уж точно не перед работой, которую ты любишь больше всего на свете. Я своими глазами видел, как сильно ты любишь Логстедшир. Я видел, чем ты готов пожертвовать ради него. Я видел, как ты радовался, когда спасал кого-то, и как ты был подавлен, когда не мог кого-то спасти. Всё это не могло изменится за два года, — сказал Эндер, глядя Вермиллиону в глаза. В глазах Эндера было что-то такое, от чего Вермиллиону действительно захотелось заплакать. Этот взгляд был чем-то большим, чем просто понимание. Это было знание без осуждения. Как будто Эндер видел Вермиллиона насквозь, видел всю его душу, и смотрел на неё с восхищением, а не с ненавистью. Эндер как будто знал, почему Вермиллион делал всё, что делал, и говорил всё, что говорил, и Эндер не видел в этом ничего плохого. Вермиллион ненавидел то, что Эндер был его лучшим другом вместе с Камикадзе. Он так сильно это ненавидел. Он ненавидел это ещё больше, когда Эндер сказал: — Мне кажется, что-то вынуждает тебя уйти на так называемую пенсию. Если ты скажешь мне, я смогу тебе помочь. Я буду помогать тебе. Вермиллион отступил на шаг. Он не боялся Эндера, но эти слова привели его в ужас. В его голове промелькнуло воспоминание, то самое, которое не давало ему вернуться в Яму, чтобы спасти всех, кого он не смог спасти раньше. Оно тянуло его вниз, как якорь, прикованный к его шее. Он едва мог дышать и чувствовал, как всё глубже погружается в бездну, пока это воспоминание уютно устраивалось в его сознании. Вермиллион покачал головой и с трудом выдавил: — Чёрт, нет. Я на пенсии. Вот и всё, чёрт возьми. Вермиллион спрыгнул с крыши с бумагами и шприцем. Он приземлился на крышу здания напротив Эндера. Герой обернулся, чтобы посмотреть на Вермиллиона, но у него хватило здравого смысла не преследовать его. Прежде чем уйти, линчеватель бросил через плечо: — Все должны оставить меня в покое.