Часть 4

Кабинет в усадьбе был мрачным, с высоким окном, за которым кружил снег. Драко сидел за массивным столом, заваленным пергаментами и схемами, но его взгляд был прикован не к ним. В мерцающем свете экрана смартфона застыло одно-единственное сообщение. «Нам нужно поговорить. Срочно. Я беременна» Слова плыли перед глазами. Земля буквально ушла из-под ног, оставив ощущение свободного падения в ледяную пустоту. В ушах зазвенела тишина, густая и оглушительная. Он помнил. Тот один вечер. Слишком много огненного виски, смешанного с тем отчаянием, которое он обычно глушил работой. Смутные, обрывочные воспоминания: её смех, который казался фальшивым даже тогда, темнота её спальни, утреннее солнце, резкое и обличающее, заставившее его схватиться за голову. Он почти ничего не помнил. Но этого, видимо, было достаточно. В этот момент дверь кабинета скрипнула, и внутрь вошла Гермиона. Она что-то говорила, держа в руках толстую папку. Что-то о противофазах в магическом резонансе, о новых данных, которые она обнаружила. Её голос был ровным, деловым, полным той интеллектуальной жажды, которая всегда завораживала его. Но он её не слышал. Он только смотрел. Смотрел, как свет из окна падает на её каштановые волосы, делая их медными. На её оживлённое лицо, на губы, произносящие умные, сложные слова. Она была так невероятно красива в этот момент. Живая. Настоящая. И теперь она была бесконечно далека. Пропасть между ними, которую он иногда, в самые безумные мгновения, позволял себе мечтательно измерить взглядом, теперь превратилась в непреодолимый каньон. У него было всего несколько дней. Несколько жалких, подаренных судьбой дней, чтобы быть рядом с ней в этой странной, вырванной из реальности изоляции. Подышать одним воздухом. Обменяться колкостями, которые для него значили больше, чем любая лесть. Увидеть, как она улыбается своей редкой, настоящей улыбкой, вызванной удачным решением магической задачи. А потом… потом он вернётся. Вернётся в свою реальность — к холодным стенам Малфой-Мэнор, к разочарованию матери, к истерикам Астории, к обязанностям, навсегда прикованным к нему этим единственным, роковым промахом. Он сделает то, что должен. Он всегда делал то, что должен. — Малфой? Ты меня слышишь? Голос Гермионы прозвучал резче, с ноткой недоумения. Она замолчала, изучая его лицо. — Ты в порядке? Ты выглядишь… бледным. Он медленно, будто сквозь воду, перевёл на неё взгляд. Заставил губы сложиться в нечто, отдалённо напоминающее его обычную, холодную усмешку. — Всё в порядке, Грейнджер. Просто устал от этого твоего… энтузиазма. Повтори, что ты сказала про вторичные резонансы? Он взял со стола перо, делая вид, что готов конспектировать. Его пальцы не дрожали. Они были ледяными и чужими. А где-то глубоко внутри, под толстым слоем шока и нарастающего холодного отчаяния, тихо умирала последняя, глупая, ни на что не надеявшаяся часть его самого. Лампы в библиотеке, которую они превратили в штаб, отбрасывали тёплые круги света на разбросанные повсюду пергаменты. Драко смотрел в очередную схему рунических последовательностей, пытаясь силой воли заставить линии сложиться в осмысленный паттерн. Магия этой чёртовой шкатулки была как запутанный, злой ребус. Каждый новый факт, который они устанавливали, порождал три новых вопроса. Голова гудела от напряжения. Он откинулся на спинку стула, проводя рукой по лицу, и перевёл взгляд на Гермиону, чтобы сказать, что уже за полночь и пора закругляться. Слова застряли у него в горле. Она уснула. Сидя за столом, склонив голову на скрещенные руки, прямо на разбросанных схемах энергетических полей. Её дыхание было ровным и глубоким, каштановые волосы, вырвавшиеся из хвоста, рассыпались по пергаменту. Она выглядела уставшей — тени под глазами, расслабленные, чуть припухшие губы. И при этом невероятно красивой. В этой уязвимости, в этой тишине, которую она себе позволила в его присутствии, была какая-то доверчивость, которая сжимала ему сердце тисками. Инстинктивно, прежде чем он успел осознать движение, его рука потянулась к её лицу, чтобы смахнуть выбившуюся прядь. Он поймал себя в сантиметре от её кожи, пальцы дрогнули в воздухе, как обожжённые. «Нет», — прозвучало в голове железным приказом. Он резко опустил руку, сжав её в кулак на колене. Вместо этого он, затаив дыхание, медленно, почти бесшумно опустил голову на собственные руки, сложенные на столе. Так, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Теперь их разделяло всего десять сантиметров. Он мог различать мельчайшие веснушки на её носу, видеть, как под тонкой кожей век шевелятся сны. От неё пахло бумагой, холодным чаем и чем-то ещё, тёплым и неуловимо знакомым — просто ею. Тишину комнаты нарушал лишь тихий, меланхоличный джаз, который Гермиона наколдовала ещё днём — пластинка вращалась в воздухе, источая приглушённые звуки саксофона. Он закрыл глаза, позволяя музыке и её близости окутать себя на мгновение, украдкой, как вор. Когда он снова приоткрыл глаза, он обнаружил, что она смотрит на него. Она не шевельнулась, не отодвинулась. Она просто лежала в той же позе, и её карие глаза, чуть затуманенные сном, но уже ясные, были прикованы к его лицу. В них не было ни удивления, ни раздражения — лишь тихое, вопрошающее наблюдение. Драко вскочил так резко, что стул отъехал назад с оглушительным скрипом по каменному полу. Его сердце колотилось где-то в горле. — Кофе, — выпалил он хрипло, отворачиваясь и сгребая со стола случайные бумаги, лишь бы занять руки. — Нужен кофе. Крепкий. Ты… ты тоже. Проснись уже, Грейнджер, мы не на пикнике.

***

Гермиона медленно подняла голову со стола, на лице оставалось теплое пятно от складок на рукаве. В воздухе еще витали остатки тихого джаза и… напряжение. Она посмотрела на пустое место напротив, где секунду назад сидел Драко. Она почувствовала лёгкий, странный укол — не обиды, а скорее замешательства. Что это было? Почему он смотрел? И почему сбежал, словно пойманный на месте преступления? Она встала, расправила онемевшие плечи и пошла на звук — негромкого бряцания и сдержанного, раздражённого бормотания, доносящегося с кухни. Драко стоял спиной к ней, у столешницы, и весь его вид был воплощением фрустрации. Его широкая спина в дорогой, но теперь слегка помятой рубашке казалась огромной в тесном кухонном пространстве. В его больших, обычно таких точных и грациозных руках застряла маленькая турка, а сам он с мрачным видом разглядывал пачку кофе, будто это был сложный артефакт, требующий деконструкции. Он выглядел таким… неуклюжим. Таким не в своей тарелке. Контраст между его обычной холодной уверенностью и этой беспомощностью перед бытовой задачей был настолько неожиданным и абсурдным, что у Гермионы невольно вырвался тихий, сдавленный смешок. Она тут же прикусила губу, пытаясь подавить улыбку. Но он услышал. Его плечи напряглись, и он медленно обернулся. На его лице было написано то самое «милое бурчание» — не злое, а скорее сконфуженное, с нахмуренными бровями и легкой оборонительной искоркой в глазах. — Что-то смешное, Грейнджер? — проворчал он. — Или у вас в отделе по правам существ есть специальный курс по идеальному приготовлению кофе, который я пропустил? — Нет, — сказала она, подходя ближе, всё ещё с едва уловимой улыбкой в уголках губ. — Но, кажется, в вашем отделе по утилизации явно не хватает базового модуля по выживанию на кухне. Давайте сюда. Она протянула руку. Он на секунду замер, его пальцы сжались вокруг ручки турки, затем разжались. Он молча передал её ей. Их пальцы едва коснулись, но даже этого мимолётного контакта было достаточно, чтобы по её коже пробежали мурашки. Она насыпала кофе, добавила холодной воды, поставила на включенную ею же конфорку. — Нужно помешивать, — сказала она тихо, больше глядя на начинающую темнеть жидкость, чем на него. — И следить, чтобы не убежало. Никакой магии. Только терпение. Он не ответил. Он просто стоял рядом, так близко, что её плечо почти касалось его руки. Он смотрел. Не на турку, а на её руки, на её профиль, на сосредоточенное выражение её лица, озарённое мягким светом подвесной лампы. Его внимание было таким интенсивным, таким физически ощутимым, что воздух вокруг них сгустился. Гермиона почувствовала, как её собственное дыхание стало короче, прерывистее. Она замерла на мгновение, ложка в её руке остановилась. Она осознала близость его тела, тепло, исходящее от него, тишину, в которой слышалось только шипение кофе и её собственное учащённое сердцебиение. Гермиона рискнула поднять на него взгляд, и попала прямо в ловушку его серых глаз. Мир сузился до пространства между ними, до аромата кофе, до этого немого, напряжённого диалога, в котором не было произнесено ни слова. — Я… — она запнулась, подбирая слова. Он её перебил: — Сколько у тебя этих дурацких носков? Вопрос был настолько абсурдным и неожиданным, что на секунду сбил её с толку. «Что?» — Шшшш! — шипел на плите кофе, выбиваясь из-под контроля и угрожая убежать. Гермиона резко выдернулась из оцепенения, выключила газ и спасла напиток в самый последний момент. Она обернулась к нему, всё ещё не веря своим ушам. — Что ты имеешь в виду? Каких носков? Он сделал нетерпеливый жест рукой, указывая в сторону её ног. — Новогодних. Или рождественских. Ты носила их каждый день с тех пор, как мы здесь. В первый день — носки с танцующими пингвинами. Потом — с летающими клюшками для квиддича. Сегодня, если я не ошибаюсь, на них изображены пухлые гномики, пожирающие пудинг. Сколько их ещё в твоём арсенале? И есть ли у тебя, ради всего святого, обычные, нормальные носки? Сколько мне ещё это терпеть? Оскорблённое достоинство смешалось с диким, неконтролируемым желанием рассмеяться. Она поставила турку на стол, скрестив руки на груди. — Во-первых, это не дурацкие, а праздничные носки. Они поднимают настроение, — парировала она, наливая кофе в две кружки. — Во-вторых, это личное дело каждого. В-третьих, у меня их достаточно, чтобы продержаться до Нового года, и ни один из них не «нормальный», спасибо за беспокойство. У меня есть право на самовыражение через чулочно-носочные изделия. — Что ж, — пробурчал он, принимая от неё чашку. Их пальцы снова соприкоснулись. — Я так и знал. Значит, никакой пощады. Придётся страдать дальше. — Твои страдания трогают меня до глубины души, Малфой, — сказала она, поднося свою чашку к губам, чтобы скрыть улыбку. — Может, тебе стоит завести свои? Скажем, с ядовито зелёными змеями, хмуро ворчащими «С Рождеством»? Они двинулись прочь от кухни, неосознанно потянувшись к единственному источнику тепла и уюта в доме — камину в гостиной. Спор о носках плавно перетёк в саркастичные дебаты о вкусах, о безвкусице рождественских украшений в Министерстве и о том, чей отдел выдавал более абсурдные секретные подарки на «Тайного Санту». И тут Гермиона посмотрела на полку над камином, пустую и пыльную, затем в окно, на темноту, и её осенило. — Боже, — выдохнула она. — Завтра же Сочельник. Рождество. А у нас тут… ничего. Даже ёлки нет. Драко, сделав глоток кофе, бросил на неё искоса взгляд. — И что ты от меня хочешь, Грейнджер? Поздравительную открытку? Ёлку можно наколдовать за две секунды. Или ты хочешь, чтобы я в полночь превратил тебя в тыкву? — Наколдованная — не в счёт! — воскликнула она с внезапным, искренним энтузиазмом, поворачиваясь к нему. Её глаза горели в свете огня. — Это должна быть настоящая! Живое дерево! Оно пахнет хвоей, с него осыпаются иголки, оно… оно настоящее! Он смотрел на неё, на её разгорячённое лицо, на этот внезапный, детский пыл, так контрастирующий с её обычной рассудительностью. Уголки его губ дрогнули. — Ты с ума сошла. На улице ночь, метель, и мы в изоляторе. Где, по-твоему, мы возьмём живую ёлку? — Не знаю! — сказала она, но в её голосе не было поражения, а был вызов. — Может, здесь, на территории, растут. Или в ближайшей посадке. Мы можем сходить! Быстро! Он покачал головой, но в его глазах, отражавших огонь, мелькнула нерешительная искорка чего-то, что могло быть азартом. Или просто слабоумием, вызванным недосыпом и её заразительным безумием. — Это самая идиотская идея, которую я слышал от тебя. А я слышал многое. — Значит, согласен? — быстро спросила она, уже представляя, как они пробираются через сугробы. Он тяжко вздохнул, поставил чашку на каминную полку и провёл рукой по волосам. — Чёрт побери. Ладно. Но только если ты наденешь поверх этих своих дурацких носков что-то адекватное. И если замёрзнешь и будешь ныть — я тебя закопаю в том же сугробе.