Часть 6

Они втащили ёлку в холл особняка, оставив за собой дорожку из хвои и снега. Драко, к удивлению Гермионы, без единого слова протащил её до гостиной и уверенно вставил в старинную чугунную подставку, которую нашёл в чулане. Теперь в мрачном зале с высокими потолками стояло это живое, пахнущее лесом существо. — Ну что, — сказал Драко, отряхивая ладони от смолы. — Дерево — настоящее, как ты и хотела. Теперь давай превратим его во что-то сносное. Они взялись за дело почти молча, но с удивительной синхронностью. Не сговариваясь, Гермиона наколдовала тончайшие серебряные нити, похожие на паутину с инеем, а Драко вызвал в воздухе россыпь тёплых, медных и золотых шаров. Он добавил несколько изящных, мерцающих синим светом птиц, которые уселись на ветвях, а она — крошечные, светящиеся книги и сов, парящих между иголок. Без лишних слов, используя лишь жесты и взгляды, они украсили дерево. Оно засияло в полумраке комнаты, отбрасывая на стены и потолок тёплые, пляшущие тени. Оно было не таким, как на площади — более сдержанным, изысканным, но от этого не менее красивым. — Ирония, — заметил Драко, отступая на шаг, чтобы оценить работу. — Дерево живое, дикое, а всё это великолепие на нём — сплошная магия. Никакой аутентичности, Грейнджер. — Зато красиво, — парировала она, закатывая глаза, но не могла скрыть довольной улыбки, глядя на их общее творение. Внезапно они оба осознали, как поздно. Тишина дома стала глубже, а усталость навалилась тяжёлым, но приятным грузом. Они стояли у подножия сияющей ёлки, и неловкость снова витала в воздухе. — Ну, я… пожалуй, пойду, — неуверенно начала Гермиона. — Да, — кивнул Драко. — Доброй ночи. Они сделали шаг в разные стороны, но оба замерли и обернулись одновременно. — Кстати… — Кстати… Они сказали это в унисон. Замолчали. Гермиона, покраснев, сунула руку в свой пакет и вытащила аккуратно завёрнутый свёрток. — Это… так, безделушка. По мелочи, — пробормотала она, протягивая ему. Драко взял подарок. Его пальцы на мгновение задержались на упаковке. Он развернул её без спешки, и когда увидел обложку старой джазовой пластинки, его лицо изменилось. Исчезла маска сдержанности. Его глаза расширились от искреннего, немого удивления, а потом в них вспыхнул тёплый, настоящий свет. Он провёл пальцем по потёртому винилу, и уголки его губ дрогнули в том, что было очень похоже на настоящую, неподдельную улыбку. — Это… мой отец обожал этого музыканта, — пробормотала она, чувствуя необходимость объясниться. — Я подумала, раз у тебя есть проигрыватель… — Спасибо, — прервал он её, и его голос звучал чуть глубже обычного. Он не сказал больше ничего, но по тому, как он бережно держал пластинку, было всё понятно. Потом он посмотрел на неё и, к её изумлению, потянулся к своему пакету. — А это… тебе. Гермиона взяла его, не веря своим глазам. Она развернула бумагу. Внутри лежали три вещи. Во-первых, пара самых дурацких носков из всех, что она видела: с принтом в виде выпуклых глаз и рожицы. Во-вторых, небольшая, но явно дорогая банка кофе редкого сорта, с этикеткой на итальянском. И в-третьих, забавный чехол на телефон в виде книжной закладки с вышитой надписью «Не беспокоить. Работаю над спасением мира». Она смотрела на подарки, а затем подняла на него глаза. Он стоял, всё ещё держа в руках пластинку, и смотрел на неё с тем же немым вопросом и теплотой. — Счастливого Рождества, Малфой, — прошептала она. — Счастливого Рождества, Грейнджер, — так же тихо ответил он.

***

Когда Драко проснулся, он не почувствовал привычного холода мрачного особняка. Вместо этого его встретил тёплый, насыщенный и бодрящий аромат, доносившийся из-под двери. Это был кофе — не тот дешёвый порошок из запасов, а настоящий, с глубоким шоколадно-ореховым вкусом. Подарок, который он вчера ей подарил. В груди что-то ёкнуло, а затем забилось чаще, сильнее, будто пытаясь вырваться из клетки рёбер. Он лёг на спину, уставившись в потолок с трещинами, и позволил воспоминаниям вчерашнего вечера накрыть его с головой. Спокойствие. То самое, редкое, почти забытое чувство, когда все внутренние демоны затихали. Оно пришло не сразу, а постепенно, пока они молча украшали ёлку, пока обменивались подарками, пока стояли в сиянии огней и говорили тихие, настоящие слова. Были мгновения — когда она смеялась, запрокинув голову, или когда её пальцы случайно касались его, принимая свёрток, — когда его тело буквально рвалось вперёд. Когда всё его существо жаждало стереть ту последнюю дистанцию, прикоснуться губами к её улыбке, к её теплу. Хорошо, что разум вовремя наложил вето. Хорошо, что не случилось. Он оделся и вышел из своей комнаты. Подошёл к кухне и замер в дверном проёме, сделавшись невидимым свидетелем. Она сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, в огромной, явно мужской футболке, которая сползала с одного плеча. В руках у неё дымилась кружка того самого кофе. Она смотрела в окно, где за стеклом тихо и бесконечно падал снег, заваливая их временное убежище. Её профиль был задумчивым, почти безмятежным. А на её ногах… на её ногах были те самые носки. Его подарок. Она надела их. Он мог бы наблюдать за ней так всегда. Мысль возникла сама собой, ясная и убийственно простая. Просто стоять здесь. Дышать одним воздухом. Видеть, как свет зимнего утра касается её волос. Ничего не говорить. Просто быть. Но он не мог. Мысль врезалась в сознание, как обухом: не можешь. Потому что это было бы слишком гнусно. Потому что в его мире, за стенами этого временного убежища, его ждала Астория. С её истериками, с её требованиями, с её… их будущим ребёнком. Цепь обязательств, ошибка, превратившаяся в пожизненный приговор. Он стоял на пороге, разрываясь между двумя реальностями: одной — тихой, пахнущей кофе и хвоей, и другой — холодной, предопределённой, полной долга и лжи. Он сделал шаг вперёд, нарочито громко, давая ей знать о своём присутствии. Его лицо к тому моменту уже было привычной маской — слегка отстранённой, вежливо-равнодушной. — Кофе, кажется, удался, — произнёс он голосом, лишённым всяких интонаций, направляясь к чайнику, избегая её взгляда. Ему нужно было держаться подальше от подоконника. Подальше от неё. На расстоянии. Потому что иначе… иначе он мог забыть. А забывать ему было нельзя. — Кофе и вправду отличный, — сказала Гермиона, её голос прозвучал немного приглушённо из-за чашки. Она поставила её на стол и подошла к Драко, который стоял у плиты, без энтузиазма манипулируя палочкой над сковородой. Она прислонилась спиной к шкафу, скрестив руки, и наблюдала, как его точные, уверенные движения заставляли яичницу аккуратно сворачиваться, а ломтики бекона подрумяниваться с идеальной равномерностью. Он не смотрел на неё. Его внимание было целиком поглощено завтраком, будто это был сложнейший ритуал. А ей, к собственному раздражению, вдруг отчаянно захотелось, чтобы он посмотрел. Чтобы увидеть в его глазах хоть отблеск вчерашней теплоты, а не эту ледяную, профессиональную отстранённость. — Кажется, я поняла, в каком направлении нам стоит копать насчёт шкатулки, — начала она, пытаясь вернуть разговор в деловое русло. — Если рассматривать перламутровые инкрустации не как руны, а как карту звёздного неба на определённую дату… — Это хорошо, — перебил он её, его голос был ровным, безжизненным. Он переложил яичницу на тарелку. — Потому что я бы с удовольствием поскорее покончил с этим и уехал домой. Фраза повисла в воздухе, холодная и резкая, как удар хлыста. Гермиона почувствовала мгновенный, острый укол где-то под рёбрами. Но она быстро, почти автоматически, подавила его, заглушив волной собственной гордости. — Что ж, я бы тоже не была против, — сказала она, и её голос зазвенел лёгкой, ядовитой дрожью. — Особенно, раз тебе так невыносимо сложно находиться в моём присутствии. Должно быть, это настоящее испытание. Она оттолкнулась от шкафчика и направилась к двери, гнев, горький и обжигающий, поднимался к горлу. — Грейнджер, это не то, что я имел в виду, — прозвучал его голос у неё за спиной. Она резко обернулась на пороге. Её карие глаза горели обидой и разочарованием. — Нет, Малфой, — выдохнула она. — Это именно то, что ты хотел сказать. Просто я… — она сделала паузу, и в её голосе вдруг прозвучала усталая горечь, — просто я на секунду подумала иначе. Прежде чем он успел найти ответ, она резко развернулась и вышла, нарочито громко хлопнув дверью.